Голос Правды Vox Veritatis — Историческая энциклопедия

Когда возникла украинская идентичность

Sun, 21 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремлёвский тезис «украинская идентичность — искусственная и новейшая, а Русь это русские, ведь мы один народ» опирается на «историческую статику»: дескать, нации существуют вечно и неизменно. На деле этническое самосознание домодерной эпохи формировалось поэтапно и снизу. Согласно новейшему академическому 6-томнику «Україна. Нариси історії» (Институт истории НАН Украины), до конца X века на украинских землях вообще не было сформированной этнической идентичности — преобладало локальное, «тутэйшее» самосознание, затем «земельное» (киевляне, галичане, черниговцы), и лишь в конце XII — в XIII веке «Русь/русин» становится общим эндоэтнонимом населения современной Украины. Это произошло рано по сравнению с другими европейскими народами — и не имело никакого отношения к северным землям, где самоназвание «русский» (прилагательное) утвердилось позже и по иной модели.

Миф: идентичность как «вечная сущность»

Российский нарратив об Украине держится на простом допущении: если народ существует сегодня, он существовал «всегда» — от Рождества Христова и раньше, неизменным. Отсюда два зеркальных вывода: украинцев «на самом деле» нет, потому что их «выдумали» недавно, а вот Русь — это и есть русские, так что «мы один народ». Историк Виталий Дрибныця называет этот ход оперированием исторической статикой: оппоненты не понимают, что любая идентичность динамична и меняется со временем[2].

Этот цикл — семь авторских мини-лекций на базе первого тома новейшего академического 6-томника «Україна. Нариси історії» (Институт истории НАН Украины, 2023–2024), раздел «Формирование этнической идентичности»[1]. Он отвечает на прямой вопрос: когда и как на самом деле возникло украинское этническое самосознание — и почему его корни не сводятся ни к «вечному» народу, ни к общему «древнерусскому».

До X века: этнической идентичности ещё нет

Главный признак того, что народ сформировался, — появление самоназвания, зафиксированного в источниках и принятого самими членами общности[2]. По этому критерию до конца X века говорить об этнической идентичности на украинских землях невозможно. Первые письменные упоминания о славянах — предках украинцев — начинаются с V века, а всё, что раньше, — это археология, которая описывает материальную культуру, но не этносы.

В средневековье человека определяла не «национальность», а совсем иные идентичности: территориальная (знал, в каком селе или городе живёт), религиозная (в какой храм ходит) и сословная (феодал, духовенство или «третье сословие»)[3]. Причина — неразвитость коммуникаций: чтобы возникло массовое этническое самосознание, нужны книгопечатание (где можно прочитать, что ты украинец или русский), пути сообщения вплоть до железных дорог и государственное образование с едиными программами, а это уже XIX век[4]. Как формулирует историк Наталья Яковенко, отсутствие единого информационного поля на «расшнурованной непроходимыми лесами и болотами территории», какой была княжеская Русь, вообще исключает возможность единой идентичности — так что до образования Руси (вторая половина IX века) никаких этнических идентичностей источники не фиксируют[5].

Племена против археологии: «единого народа» не было

Российская идеологема о «едином древнерусском народе» разбивается о конкретные источники. «Повесть временных лет» перечисляет семь (возможно, девять) племенных союзов на этих землях — поляне, древляне, северяне, волыняне, уличи, тиверцы, хорваты, — но этот перечень не накладывается на археологию: здесь прослеживаются лишь две археологические культуры (Лука-Райковецкая на правобережье и Волынцевско-роменская на левобережье), которые никак не делятся на семь[7]. К тому же и сами летописи фиксируют вражду и войны между этими племенами — свои так не воюют.

Показательно другое: изделия обеих археокультур, по оценке археолога Владимира Барана, схожи на 80–85%[8] — то есть материально это скорее один родственный массив. Дрибныця при этом критикует сам термин «Южная Русь», который употребляют авторы 6-томника: по его мнению, Русь была одна, с центром в Киеве, в летописном значении — земли современной северной Украины (Киевщина, Черниговщина, Переяславщина, Волынь, далее Галичина)[6]. Так или иначе, ни археология, ни летописи не дают «единого народа», который можно было бы отождествить с современной Россией.

«Тутэйшее» самосознание: идентичность размером с волость

Что же было вместо этнического самосознания? Преобладало «тутэйшее» (локальное) самосознание — термин, который ввели белорусские этнологи Чаквин и Терешкович. В его рамках своими человек осознаёт лишь жителей собственного села или нескольких соседних, а всех прочих, «чужеволостцев» из других волостей, — чужими[9]. Это не уникальная «отсталость»: исследователь Смит показал, что даже в Турции до 1900 года — несмотря на султанат, железные дороги и газеты — местные идентичности клана, села, региона значили больше, чем общетурецкая[10]. В отдельных районах Беларуси «тутэйшее» самосознание этнографы фиксировали вплоть до XX века.

Над этим локальным уровнем возвышалось «надтутэйшее», земельное самосознание — но оно было свойственно не крестьянам, а элите: князьям, администрации, священникам, верхушке купечества, то есть слою, фактически единому для всей Руси[11]. Именно отсюда и само название «земля»: на место исчезнувших племенных названий в летописях приходят «земли», а термин «земля», как замечают медиевисты, тождествен современному понятию «страна» — земля, страна (країна), Украина[12].

«Земельная» идентичность XII–XIII веков: киевляне, галичане, черниговцы

С XII века на первое место выходят земли — Русская, Галицкая, Владимирская, Волынская, Черниговская, Туровская. Их важно отличать от княжеств: границы княжеств постоянно менялись, а земля оставалась стабильной единицей[13]. Иерархия идентичностей была концентрической (по Смиту): низший уровень — «тутэйшие», средний — земельное самосознание (киевляне, галичане, черниговцы), и лишь высший, самый слабый — общерусская, причём «русскими» местное население звалось преимущественно извне, при общении с иностранцами[14].

Что земельная идентичность была реальной и острой, видно из постоянных войн между землями — новгородцев с суздальцами, галичан с киевлянами. Летописец в таких войнах зовёт воинов своей земли «нашими» и радуется поражениям чужих земельных общностей[14]. Эти объединительные процессы, что в Европе вели к преодолению раздробленности, на Руси прервало монгольское вторжение середины XIII века — поэтому украинского позднесредневекового централизованного государства так и не сложилось, а «тутэйшее» и «земельное» самосознание законсервировались надолго[15].

Завершение формирования русинской идентичности

И всё же именно в конце XII — в XIV веке, по оценке украинских историков, завершается формирование русинской идентичности на украинских землях[16]. Специфика Украины здесь в том, что сработал не только политический фактор (преодоление раздробленности), но и масштабные миграции: на вес миграционных волн, вызванных наступлением кочевников, указывал ещё Михаил Грушевский[17].

Политическую сторону этого процесса описал Михаил Брайчевский: в пределах будущей Украины выделились два интеграционных центра — западный (Галичина и Волынь) и восточный (Чернигов), выразителями которых были династии Романовичей и Ольговичей, конкурировавшие за Киев и наследие Руси[17]. Князья этих земель осознали себя продолжателями дела прежних киевских князей; по Ярославу Исаевичу, составители Галицко-Волынской летописи считали Галич «вторым Киевом»[18]. Красноречивое доказательство этой русинскости — украинские студенты в европейских университетах конца XV века: по подданству они записывались как «литвины» или «поляки», но называли себя русинами[19]. При этом Дрибныця честно оговаривается: эта идентичность охватывала преимущественно элиту, тогда как крестьянская масса оставалась «тутэйшей»[19].

«Русь/русин» становится этнонимом украинских земель

Самое важное для опровержения мифа «один народ» — проследить сам этноним. Опираясь на труды украинского лингвиста Антона Генсёрского (исследователя Галицко-Волынской летописи), Дрибныця показывает: с конца X — начала XI века название «Русь» распространяется со среднего Поднепровья на соседние земли — сперва Черниговскую, затем Галичину, Волынь и даже Закарпатье, где венгерские источники XII века уже называют «русинскую марку»[20][21]. Вывод Генсёрского категоричен: на протяжении XIII века термин «Русь» в этническом значении охватил все юго-западные земли — территории современной северной и западной Украины — и там закрепился как этнический[21].

Здесь же пролегает и ключевая языковая граница между украинским «русином» и русским «русским». «Русин» — это существительное (субстантив), исконное самоназвание. А «русский» — первоначально прилагательное (атрибутив: «русские люди»), которое лишь со временем субстантивировалось, превратившись в существительное[22]. Сам этноним «русь, русин» на российских территориях никогда не был самоназванием широких масс, а в канцелярский язык Москвы попадал поздно — и то под влиянием киевской (киево-могилянской) письменной школы[22].

Этноним — с самого начала: договоры 911 и 944 годов

Что «Русь» — это этноним, а не позднейший ярлык, видно уже из древнейших источников. В «Повести временных лет» название «Русь/русин» фиксируется именно как этноним (не политоним и не топоним) с X века — в текстах договоров с Византией 911 и 944 годов, причём сперва закреплённое лишь за среднеподнепровской Русской землёй[23]. Российские исследователи Белова и Петрухин заметили красноречивую деталь: в преамбуле договора 911 года Русь (княжеская дружина варяжского происхождения) ещё противопоставлена словенам, а в договоре 944 года этого противопоставления уже нет — имя «Русь» объединяет, а не разъединяет[24]. Именно в этот промежуток приднепровские славяне и варяги слились в одну общность; по Алексею Толочко, летописная формула «Поляне, яже нынѣ зовемая Русь» объясняет, почему упоминания о полянах так быстро исчезают: поляне первыми приняли имя Русь[24].

Что это значит

Развёрнутая картина домодерной идентичности обрушивает миф «один народ» не лозунгом, а методом. Чтобы объединить локальные земельные общности украинской Руси с северными землями (будущими Беларусью и Россией) в «единый народ», не было никаких оснований — ни географических, ни культурных, ни политических, ни даже сети коммуникаций, которая бы это сделала возможным[25]. Напротив, «Русь/русин» в конце XII — в XIII веке стала эндоэтнонимом именно населения современной Украины — рано по сравнению с англичанами, французами или русскими. Поэтому, заключает Дрибныця, когда в Москве повторяют, что украинцы — «русские» и «мы один народ», за этой фразой стоит пустота: достаточно открыть хотя бы базовый учебник по этнополитологии, чтобы это увидеть[26]. Украинская идентичность не «искусственна» и не «новейшая» — у неё есть задокументированные средневековые корни, которые к России не ведут. Подробнее о самом термине «Русь» — в статьях «Киевской Руси не было» — разбор мифа и как «Русь» стала «Россией»; о модерном нациестроительстве XIX века — в статье действительно ли «искусственна» украинская нация.

Легитимна ли независимость Украины 1991 года

Sat, 20 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремлёвский нарратив подаёт независимость 1991 года как «нелегитимную», а саму Украину — как «искусственное образование без правовой основы». Юридически это миф. Независимость провозгласил Акт от 24 августа 1991 года — документ, намеренно названный актом, чтобы поставить «свидетельство о рождении» государства выше действующей Конституции, — и его подтвердил всенародный референдум 1 декабря 1991 года, где 90,32% проголосовали «за». Украина — признанный миром правопреемник УССР, то есть государства, которое было сооснователем ООН ещё в 1945 году. Спор «новое государство или восстановление старого» — это вопрос гуманитарной интерпретации, где верны оба ответа, а не дыра в легитимности.

Миф: «независимость 1991 — без правовой основы»

Российская пропаганда атакует саму основу украинской государственности с двух сторон. Первая — политическая: дескать, Украина «никогда не существовала», а 1991 год — случайный распад, который можно «отмотать назад». Вторая, на которую часто переходят пророссийские «легисты» в сети, — якобы юридическая: Акт провозглашения независимости — «непонятно что за документ», не закон и не постановление, а значит, и независимость «оформлена неправильно».

Чтобы разобрать правовую сторону, Vox Veritatis обратился к двум специалистам по праву. Андрей Магера — специалист по конституционному праву, проработавший более 14 лет в Центральной избирательной комиссии (с 2004 по 2018 год — заместителем её главы). Евгений Пономарёв — практикующий адвокат с Харьковщины. Их общий вывод: ни один из «юридических» упрёков не делает независимость нелегитимной. Как замечает Пономарёв, ещё ни одна революция в мире не происходила в соответствии с действующей на тот момент Конституцией — и это не лишает её результата силы[15].

Почему «акт», а не закон или постановление

Первое, за что цепляются критики, — сама форма документа. И именно здесь, показывает Магера, был не недосмотр, а точный юридический расчёт.

24 августа 1991 года в парламенте рассматривали несколько вариантов. Постановление не подходило: это подзаконный акт, так что провозглашение государства имело бы меньшую силу, чем обычный закон. Обычный закон тоже: над ним стояла бы действующая Конституция УССР. Закон об изменениях в Конституцию ставил бы документ о рождении государства лишь на один уровень с Конституцией. Выход, который Магера называет «действительно гениальным», предложил один из авторов проекта, диссидент Левко Лукьяненко: назвать документ актом[1].

Логика такова: акт провозглашения государственности — важнее даже Конституции. Магера приводит аналогию со свидетельством о рождении: паспорт человек меняет раз в десять лет, а свидетельство о рождении остаётся неизменным всю жизнь. Точно так же Конституции будут меняться, а Акт провозглашения независимости останется действующим, «пока будет существовать украинское государство»[2]. То есть необычность формы — это не правовой дефект, а сознательное решение поставить Акт над действующим законодательством.

Этот взгляд не маргинальный. Пономарёв ссылается на научную работу правоведа Берченко (2020) об Акте и Декларации в доктрине конституционного блока: автор осторожен в отношении Декларации о суверенитете, но в отношении Акта провозглашения независимости признаёт, что его прямая связь с Конституцией очевидна — Акт прямо назван в преамбуле Конституции 1996 года[18]. То есть документ не «завис в воздухе», а вмонтирован в самый фундамент действующего конституционного строя.

Прецедент, который подтверждает: акт независимости выше Конституции

То, что документ о независимости может стоять выше Конституции, — не украинская экзотика. Магера приводит прецедент Конституционного Суда Молдовы: рассматривая языковой вопрос, суд постановил, что положения Декларации о независимости Молдовы превалируют над соответствующим положением Конституции[3].

Это решение (от 5 декабря 2013 года) сформулировало принцип просто: Декларация о независимости — «первичная правовая и политическая основа» государства, она имеет силу конституционного текста, и при расхождении между ней и Конституцией приоритет имеет именно Декларация. Иными словами, целая европейская конституционная юрисдикция официально признала то, что в украинском случае закладывал Лукьяненко: документ-«свидетельство о рождении» государства — высший правовой акт, а не сомнительная бумажка.

Провозглашение или восстановление? Верны оба ответа

Отдельный «крючок» — формулировка. Почему Акт говорит «провозглашение», а не «восстановление» независимости, как в странах Балтии? Означает ли это, что Украина — «новое» государство без исторических корней?

Магера снимает ложную дилемму. Право — не математика: «2+2» здесь не всегда имеет единственный ответ, в гуманитарных науках возможны несколько вариантов нормы. Поэтому правы и те, кто говорит о провозглашении, и те, кто о восстановлении — противоречия нет[4]. Пономарёв формулирует это ещё резче: для него это «и то, и другое» — и вновь образованное государство, и продолжение прежней государственности одновременно[17].

Почему же в Балтии выбрали «восстановление»? Потому что у них между 1918 и 1940 годами существовали суверенные государства, признанные Европой, — так что юридически было что «восстанавливать», и именно поэтому на Балтию в 90-х не смотрели «сквозь московские очки»[5]. Литва пошла дальше всех: на выборах 1990 года победили демократические силы, которые прямо задекларировали оккупацию в составе СССР и вернулись к Конституции 1938 года[21]. Украина этим путём не пошла — и не случайно.

Сам Лукьяненко, по пересказу Пономарёва, сперва написал «Акт восстановления», а потом зачеркнул и исправил на «провозглашения». «Восстановления» он хотел, чтобы связать новую Украину с правопреемством от УНР и признать оккупацию, как Балтия[22]. Но этот путь имел большую юридическую цену (о ней — ниже), и парламент пошёл формулой «провозглашения».

Правопреемство vs континуитет: УНР, УССР и почему это важно

Здесь — ключевое различие, на котором и держится вся путаница. Континуитет (от лат. «непрерывность») в международном праве означает, что государство продолжает существовать несмотря на смену названия, формы правления или отделение частей территории[7]. Классические примеры Магеры: Иран остался Ираном после революции 1978 года, сменив лишь форму правления; Эфиопия осталась собой даже после выхода Эритреи в 1993-м[8].

Имеет ли Украина континуитет в отношении УССР? Магера считает, что нет — потому что УССР не была полноценным государством по всем признакам: это был субъект федерации с усечённым суверенитетом, законодательство которого должно было соответствовать союзному, а над всем стояла Конституция СССР. Поэтому корректный термин — квазигосударство[11]. Украина — её правопреемница, и это проявилось конкретно: избранная ещё при УССР Верховная Рада 1990 года и местные советы работали до 1994-го, а Конституция 1978 года и ряд кодексов УССР действовали вплоть до нового законодательства[10]. Пономарёв добавляет, что формально власть в 1991 году вообще не сменилась: осталась та же, преимущественно коммунистическая, Верховная Рада (которая сама же и запретила компартию), без перевыборов — произошло «мягкое перетекание» одного государства в другое, с институтами УССР вплоть до Конституции 1996 года[17].

А что же УНР? Здесь преемственность — духовная, а не юридическая. Украинская Народная Республика в изгнании юридически и фактически прекратила существование; в 1992 году её последний президент Микола Плавьюк передал Леониду Кравчуку регалии — печать, флаг, документы. Поэтому историки видят современную Украину одновременно юридической правопреемницей Советской Украины и моральной, духовной наследницей УНР 1917–1921 годов[16]. (Подробнее о той первой попытке государственности — в статье «Украинская революция 1917 года».)

Почему же не оформили юридическое правопреемство прямо от УНР, как хотел Лукьяненко? Потому что это создало бы огромные проблемы. Пономарёв напоминает: законопроект 2019 года о правопреемстве от УНР отклонили — в заключении Верховной Рады отмечено, что доказать 70-летнюю оккупацию трудно (миллионы присягали на верность СССР), а главное — Украина уже признала себя продолжательницей УССР в части международных соглашений и сооснователем ООН 1945 года[23]. Отказаться от этого наследия означало бы поставить под сомнение собственное членство в ООН с момента её основания.

Украина в ООН с 1945 года: наследие, не искусственность

Само членство в ООН — самый сильный факт против мифа об «искусственном образовании». Украинская ССР была сооснователем Организации Объединённых Наций ещё в 1945 году. Магера напоминает курьёзную деталь основания: из всех государств-учредителей лишь два субъекта не были суверенными государствами — Белорусская ССР и Украинская ССР. Сталин добивался, чтобы учредителями стали все союзные республики; Рузвельт ответил, что тогда и все 50 американских штатов станут сооснователями, — и аппетиты Москвы «немножко уменьшились»[9].

Следствие этого для 1991 года прямое. На официальном сайте ООН, замечает Пономарёв, рядом с Украиной (как и рядом с Россией) стоит отметка, которая поясняет лишь смену названия государства с УССР на Украину — без всякого «прекращения» и «нового вступления»[20]. То есть для мира Украина как субъект международного права существует непрерывно с 1945 года — сменилось название, а не государство. Это прямо опровергает тезис об «искусственном образовании 1991 года»: на международной арене 1991-й — не рождение с нуля, а смена вывески над уже имеющимся креслом в ООН.

Юридическая «тонкость», на которой играют пророссийские комментаторы, тоже не меняет сути. Закон «О правопреемстве Украины» от 12 сентября 1991 года, подчёркивает Пономарёв, прямой нормы «Украина — правопреемница УССР» не содержит — он скорее регулирует правопреемство в отношении обязательств бывшего Союза в отдельных частях[19]. Но это не дыра, а обратная сторона континуитета: отдельно «наследовать» УССР было не нужно, потому что органы государства не прервались — та же Верховная Рада просто продолжила работу под новым названием. Показательно, что зеркальный шаг самой России значительно слабее: в Конституцию РФ 2020 года внесли формулу о «правопродолжателе СССР», но — если читать внимательно — лишь в части международных договоров, обязательств, активов и собственности, а не территории бывших республик (Украины, Молдовы, Грузии)[14]. То есть даже Москва юридически не решилась объявить себя «продолжением» СССР в полном объёме — а значит, не имеет и правовых оснований оспаривать границы соседей.

Почему мир признал Украину после референдума, а не после Акта

Ещё один аргумент скептиков: если независимость «настоящая», почему государства признали её не сразу после 24 августа? Магера объясняет, и ответ снова не в пользу мифа.

После августа 1991 года ни в сентябре, ни в октябре признаний не было — первые появились лишь в декабре[12]. Причины две. Во-первых, внешнеполитическая инерция: на Украину смотрели «сквозь московские очки», как на «какую-то Россию, только немного иначе». Во-вторых — всесоюзный референдум 17 марта 1991 года, где более 70% жителей УССР проголосовали за сохранение СССР. Именно поэтому референдум 1 декабря 1991 года был критически нужен: он нивелировал правовые последствия мартовского всесоюзного голосования и стал, по словам Магеры, «железобетонным» основанием признать Украину[12].

Юридически этот референдум был безупречен. Закон УССР о референдуме (июль 1991) знал понятие «всеукраинский и местный референдум»; постановление о провозглашении независимости назначило «республиканский» референдум — но это синонимы: Украина является Республикой, поэтому «всеукраинский», «республиканский» и «референдум Украины» — одно и то же[6]. Результат известен: 90,32% «за» при высокой явке. Независимость дала не только воля парламента, но и прямое волеизъявление народа — и именно после него посыпались признания (Польша и Канада — уже 2 декабря).

Показателен и финал самого СССР. Как описывает Сергей Плохий в книге «Последняя империя», даже Борис Ельцин до последнего надеялся сохранить Союз — и был поражён, когда в Беловежской пуще Кравчук сослался на результат референдума и заявил, что «не имеет права отступить»[24]. Независимость Украины похоронила СССР не по чьей-то прихоти, а на основании голоса 90% её граждан.

«Гражданство ниоткуда»? Нет — трансферт

Более мелкий, но популярный упрёк: мол, гражданство нового государства «взялось ниоткуда». Магера называет правовой механизм: трансферт. С момента провозглашения независимости все граждане СССР, постоянно проживавшие на территории Украины, стали её гражданами автоматически — без заявлений, указов и обращений, просто в силу появления нового государства[13]. Это стандартный инструмент международного права (наряду с оптацией, филиацией и натурализацией), а не импровизация. Так что и «непонятного» гражданства здесь нет.

Что это значит

Кремлёвский миф о «нелегитимной» независимости — не академический спор о делопроизводстве 1991 года. Это инструмент: сперва объявить украинскую государственность «ошибкой без правовой основы», а затем — «исправить» её силой. Та же логика, что и в мифе о «незаконной» передаче Крыма, и та же, что питает войну с 2014 года.

Но факты стоят против неё на каждом шагу. Форма «акт» — не дефект, а сознательное решение поставить документ выше Конституции, подтверждённое даже прецедентом соседней страны. Спор «провозглашение или восстановление» — вопрос интерпретации, где верны оба ответа, а не дыра в легитимности. Украина — признанный миром правопреемник УССР и сооснователь ООН с 1945 года, то есть субъект с непрерывной международной преемственностью. А главное — независимость дал не один лишь парламент, а 90% граждан на референдуме 1 декабря 1991 года. Нелегитимна здесь не Акт 1991-го, а попытка оспорить выбор целого народа.

Передача Крыма 1954: была ли она незаконной

Sat, 20 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. «Крым передали Украине незаконно» — краеугольный камень кремлёвского оправдания аннексии 2014 года. Юридически это миф. Передачу Крымской области в 1954 году оформили по всем тогдашним советским процедурам: тремя указами Президиумов Верховных Советов РСФСР, УССР и СССР и синхронными изменениями в Конституцию СССР 1936 года, где Крым исчез из состава России и появился в составе Украины. Севастополь отдельно не «оставался российским» — категории «город республиканского значения» в 1954 году вообще не существовало. А постановление парламента РФ 1992 года о «незаконности» передачи не имеет никакой силы над международно признанными границами, которые сама Россия подтвердила Будапештским меморандумом 1994 года и Договором о дружбе 1997 года.

Миф: «Хрущёв незаконно подарил Крым»

Российская пропаганда подаёт передачу Крыма 1954 года двумя способами. Простейший — карикатура о «пьяном Хрущёве», который «подарил Крым за мешок картошки». Более серьёзный, на который и опирается юридическое оправдание аннексии, — тезис, будто не были выполнены все процедуры советского законодательства: документ подписал лишь Президиум Верховного Совета, а Севастополь имел «особый статус» и якобы вообще не передавался.

Разобрать этот миф Vox Veritatis пригласил Андрея Магеру — специалиста по конституционному праву, выпускника юридического факультета Львовского университета, который более 14 лет работал в Центральной избирательной комиссии Украины (с 2004 по 2018 год был заместителем её председателя). Его вывод однозначен: подобные утверждения «далеки от действительности», потому что процесс 1954 года «как начался, так и завершился вполне легитимно, с соблюдением всех конституционных процедур»[1][4].

Три указа и изменения в Конституцию 1936 года

Передачу Крымской области оформили не одним, а тремя указами президиумов верховных советов — РСФСР, УССР и СССР[2]. Союзный указ Президиума Верховного Совета СССР «О передаче Крымской области из состава РСФСР в состав УССР» принят 19 февраля 1954 года, а 26 апреля 1954 года Верховный Совет СССР утвердил его отдельным законом.

Именно этот закон и закрывает вопрос «процедуры». Он не просто перенёс область из одной республики в другую — он внёс изменения в Конституцию СССР 1936 года (статьи 22 и 23, поимённо перечислявшие области РСФСР и УССР): в перечне административных единиц РСФСР Крымская область исчезла, а в перечне Украинской ССР — появилась[3]. С этого момента и Крым, и Севастополь фигурировали в конституционных перечнях именно как административные части Советской Украины, а не России[15]. «Сталинская» Конституция, принятая 5 декабря 1936 года и действовавшая до 1977-го, поимённо перечисляла все составные части каждой союзной республики, поэтому изменение состава республики автоматически требовало изменения конституционного текста. Его сделали. Таким образом, передача закреплена на высшем — конституционном — уровне всех трёх конституций: РСФСР, УССР и СССР[4].

«Нет процедуры — значит незаконно»? Хвост не управляет собакой

Излюбленный контраргумент пророссийских «легистов»: отдельного закона, который пошагово расписывал бы процедуру передачи территории от одной республики к другой, в советском праве не существовало — а раз процедуры нет, то и передача «незаконна».

Магера показывает логическую ошибку этого аргумента. Процедура — производная от основания, а не наоборот: «хвост не может управлять головой собаки». Отсутствие детально прописанной процедуры не делает конституционную норму «мёртвой» — норма действует независимо от того, приняли в её развитие отдельный подзаконный акт или нет[10]. Более того, подчёркивает он, даже если бы указов президиумов вообще не было, а были лишь изменения в Конституцию 1936 года — самого факта, что Крым конституционно изъяли из России и конституционно включили в Украину, «более чем достаточно», чтобы считать процедуру соблюдённой[11]. Передача территории, к слову, не была в СССР чем-то беспрецедентным: ещё в 1920-х годах Таганрог, часть Белгородчины и Стародубщину передали из Советской Украины Советской России — правда, по другой Конституции, которая ещё не содержала поимённого перечня областей[9].

Севастополь: указ 1948 года ничего не «изымал»

Отдельный узел мифа — Севастополь. Дескать, он имел «особый статус» и Украине не передавался. Это недоразумение.

Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 29 октября 1948 года действительно выделил Севастополь — но лишь как самостоятельный административно-хозяйственный центр с отдельным бюджетом, то есть город, который финансировался отдельной строкой, независимо от Крымской области. Это и всё[5]. Указ не изымал Севастополь из состава Крымской области территориально и ничего в границах не менял. Само по себе упоминание о «городе республиканского подчинения» в тексте указа не создавало отдельного конституционного статуса: на конституционном уровне такой категории ни в 1948-м, ни в 1954 году не существовало — в тогдашних конституциях РСФСР перечня таких городов не было. Чёткое конституционное определение эта категория получила лишь с новыми республиканскими конституциями 1978 года — и именно тогда, 20 апреля 1978 года, Конституция Украинской ССР впервые поимённо назвала городами республиканского подчинения два города: Киев и Севастополь[6][7]. То есть конституционно «республиканским» Севастополь закрепили уже в составе Украинской ССР, а не России.

Показательно, что это признавало и само российское МИД. Магера зачитывает заключение заместителя министра иностранных дел РФ Пастухова, подготовленное в 1996 году по запросу Совета Федерации: указ 1948 года не выделял Севастополь из состава Крымской области в самостоятельную единицу, поэтому «город Севастополь был передан в Украине вместе с крымской области»[16]. То есть российское внешнеполитическое ведомство письменно утверждало то же, что и украинская сторона: Севастополь в 1954 году передали вместе с Крымом.

Карело-Финская ССР: когда «антиконституционно» — это про Россию

Отдельное доказательство непоследовательности кремлёвского аргумента — Карело-Финская ССР. Её образовали как шестнадцатую союзную республику в 1940 году (в том самом, когда СССР аннексировал страны Балтии), а в 1956 году ликвидировали, понизив до автономии в составе РСФСР[12].

Здесь и кроется парадокс. Если уж придираться к «процедурам», то Конституция СССР 1936 года предусматривала полномочия образовывать союзные республики, но не предусматривала механизма их ликвидации[13]. Ликвидацию Карело-Финской ССР провели, по словам Магеры, «грубым, ремесленным способом» — просто переписав конституционную строку. По той же логике, которой Москва объявляет «антиконституционной» передачу Крыма, антиконституционным «переворотом» пришлось бы признать и ликвидацию целой союзной республики в собственном составе[14]. Аргумент, который должен был бить по Украине, на деле бьёт по России.

Постановление парламента РФ 1992 года: политика, а не право

Уже в начале 1990-х российский парламент начал выдвигать территориальные претензии. Как вспоминает Дрибныця, в 1992 году Верховный Совет России (ещё не Госдума) заявил, что Крым и Севастополь «переданы незаконно»[22]; в 1993 году российский парламент отдельно провозгласил «российский статус» Севастополя.

Эти акты не имеют юридической силы над международно признанными границами — и это подтвердило само международное сообщество. После решения 1993 года по инициативе Украины собрался Совет Безопасности ООН, где представители МИД России дистанцировались от парламента, поддержав позицию президента, а Совет Безопасности принял заявление в поддержку территориальной целостности Украины и осудил постановление российского парламента. Сам Борис Ельцин публично заявил, что ему «стыдно за такое решение».

Главное же — Россия неоднократно и на высшем уровне сама признала украинские границы, включая Крым и Севастополь. Ещё на уровне советских республик Украина и Россия взаимно признали территориальную целостность друг друга в 1990 году[8]. Затем — Будапештским меморандумом 5 декабря 1994 года, где РФ обязалась уважать независимость, суверенитет и существующие границы Украины. Затем — Договором о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве, подписанным 31 мая 1997 года (действующим с 1 апреля 1999-го), статья 2 которого прямо закрепила взаимное признание нерушимости существующих границ. Государство не может сперва договором признать границу соседа, а потом ссылаться на собственное внутреннее постановление, чтобы эту границу оспорить.

Самоопределение: почему «референдум» 2014 года — юридический ноль

Последний рубеж кремлёвского оправдания — будто Крым в 2014 году «реализовал право на самоопределение». Магера, ссылаясь на источники международного права, показывает, почему это не работает.

Право на самоопределение действительно закреплено в Уставе ООН 1945 года и в Международных пактах о правах человека 1966 года (статья 1 каждого из них), однако чёткого юридического определения «нации» не даёт ни один международный договор[19]. Более того, в коллизии между самоопределением и территориальной целостностью государства международное право отдаёт предпочтение самоопределению лишь в одном случае — для колониальных народов (как в Декларации ООН 1960 года о предоставлении независимости колониальным странам и народам)[20]. Крым под это исключение не подпадает.

Отсюда вывод: «референдум» в Крыму в марте 2014 года был юридическим нулём сразу по трём причинам — там не существовало отдельной нации, которая могла бы реализовать самоопределение (а Конституция Украины запрещает отделение любой части территории); любое голосование под военной оккупацией неправомерно по определению; и не существовало даже закона о местных референдумах, принимать который вправе только Верховная Рада Украины[21]. Подробнее об обстоятельствах аннексии — в статье «Российско-украинская война 2014».

К тому же никакого «российского» субъекта самоопределения в Крыму не было и исторически: и Карело-Финская ССР, и три советские конституции (1924, 1936, 1977) одинаково гарантировали свободный выход из состава СССР лишь союзным республикам[18] — Украине в том числе, Крыму как автономии — нет.

Что это значит

Юридический миф о «незаконной передаче Крыма» — это не нейтральный спор о советском делопроизводстве 1954 года. Это фундамент, на котором Кремль выстроил оправдание вооружённой аннексии 2014-го: сперва объявить границу «незаконной», затем — «исправить историческую ошибку» танками.

Но факты стоят против этой конструкции на каждом шагу. Передачу 1954 года оформили по всем тогдашним процедурам и закрепили на конституционном уровне трёх республик. Севастополь передали вместе с Крымом — это признавало даже российское МИД. Постановления российского парламента 1992–1993 годов не имеют силы над границами, которые сама Россия признала договорами 1994 и 1997 годов. А «референдум» 2014-го не создал никакого права — лишь задокументировал оккупацию. Как метко сформулировал собеседник, легитимность шире одной лишь «буквы»: она охватывает и конституционность, и соответствие международному праву[17] — а по всем трём измерениям незаконной была не передача 1954 года, а аннексия 2014-го.

Украинская революция 1917–1921: государство до СССР

Fri, 19 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремлёвский рефрен — «украинского государства никогда не было, а современную Украину создали большевики (или вообще 1991 год)». Это переворачивает хронологию с ног на голову. Ещё до того, как на украинской земле возникла советская УССР, украинцы в 1917–1921 годах построили собственные государства: Украинскую Народную Республику, Украинское Государство гетмана Скоропадского, Западно-Украинскую Народную Республику. УНР провозгласила независимость IV Универсалом 22 января 1918 года, а через год, 22 января 1919-го, УНР и ЗУНР объединились Актом злуки. Большевики эту государственность не создали — они её завоевали.

Миф: «государство Украина выдумали большевики (или 1991 год)»

В уличном диспуте русскоязычный собеседник формулирует распространённый тезис: государство Украина, мол, появилось лишь в 1991 году, а до того была только советская УССР — собственной же государственности у украинцев до этого не существовало[1]. Отсюда шаг до кремлёвского лозунга «Украину создал Ленин/большевики», который Vox Veritatis разбирает отдельно в статье «„Выдумали" ли большевики Украину?».

Проблема в том, что между «старой империей» и «1991 годом» — а тем более перед УССР — лежит целая эпоха государственного строительства, которую историки называют Украинской революцией 1917–1921 годов. Именно в ней, а не в советском декрете, корень современной украинской государственности.

Февраль 1917: революция и Центральная Рада

Украинская государственность 1917–1921 годов начинается не с III Универсала, а на полгода раньше — с Февральской революции. После того как пала Российская империя, власть в Петрограде перешла к Временному правительству, а на её бывшей территории возникли десятки местных органов власти. В Киеве украинские политические партии создали собственный представительный орган — Украинскую Центральную Раду, которая выступила фактически как украинский парламент[10].

Центральная Рада возникла 4 (17) марта 1917 года; её возглавил историк Михаил Грушевский. Это был орган, призванный защищать интересы украинцев — пока что в составе России[11]. То есть украинское самоуправление оформилось почти сразу после падения империи, задолго до большевистского переворота.

Универсалы и торг с Временным правительством

Своё видение Центральная Рада изложила в Универсалах. Первым Универсалом (10 (23) июня 1917 года) она провозгласила автономию Украины — но в составе демократической, федеративной России, а не как отделение[12]. Временное же правительство хотело видеть Россию демократической, однако централизованной, без федеративного устройства, — отсюда и затяжной торг между Киевом и Петроградом.

Дрибныця попутно исправляет распространённую путаницу: Временное правительство возглавлял сначала не Александр Керенский, а князь Георгий Львов; Керенский стал премьером лишь в июле 1917-го[13]. (В видео упомянут «июнь» — Керенский возглавил правительство на рубеже июня–июля по старому стилю, в июле по новому.)

Компромисс всё же нашли. В конце июня 1917-го (29 июня / 12 июля) в Киев прибыла правительственная делегация во главе с Керенским и Ираклием Церетели. По итогам переговоров Центральная Рада 3 (16) июля 1917 года приняла Второй Универсал: Временное правительство впервые признало Центральную Раду краевым органом власти — фактически парламентом Украины[14]. Тогда же, в июне 1917-го, возникло и собственное правительство — Генеральный секретариат во главе с Владимиром Винниченко, тогда как саму Центральную Раду по-прежнему возглавлял Грушевский[15]. Украина, таким образом, ещё до провозглашения УНР имела и парламент, и правительство, признанные центральной властью бывшей империи.

Всё это перечеркнул большевистский переворот в Петрограде. Советская Россия не признала Центральную Раду и начала против неё войну: на территорию Левобережной Украины вторглось около 60 тысяч её войск под командованием Михаила Муравьёва, которые захватили Харьков и двинулись на Киев[16]. Именно в этих условиях Центральная Рада и провозгласила сначала УНР, а затем — независимость.

Почему не было армии: автономисты против самостийников

Здесь же лежит и корень главной слабости эпохи Центральной Рады — отсутствие регулярной армии. Причина была не случайной, а идейной. Большинство Центральной Рады составляли украинские социал-демократы, которые видели Украину автономией в составе демократической федеративной России, — а автономное государство, по тогдашнему правовому представлению, собственной армии иметь и не должно[27]. Тех, кто настаивал на самостоятельности и отдельном войске, — прежде всего Николая Михновского и его единомышленников (позднее к самостийницкому лагерю примкнёт и Вячеслав Липинский), — оставалось в меньшинстве[27]. Поэтому когда советская Россия ударила, обороняться оказалось почти нечем: независимость УНР провозгласила лишь IV Универсалом и уже под давлением вторжения, а не заблаговременно. Это не «слабость украинской идеи» вообще, а конкретный политический просчёт автономистского большинства — урок, который эпоха Гетманата и Директории оплачивала кровью.

Распад двух империй и возникновение УНР

Первая мировая война разрушила обе империи, делившие украинские земли, — Российскую и Австро-Венгерскую. На территории девяти губерний бывшей Российской империи Украинская Центральная Рада 7 (20) ноября 1917 года Третьим Универсалом провозгласила Украинскую Народную Республику[2]. Тогда УНР ещё мыслилась как автономная часть будущей небольшевистской, федеративной России — империя распалась, но форму нового общего государства ещё искали.

Большевистский переворот в Петрограде и война, которую советская Россия начала против Киева, эту перспективу перечеркнули. Поэтому 22 января 1918 года Центральная Рада приняла Четвёртый Универсал, которым УНР провозглашалась самостоятельным, независимым государством[3]. То есть независимое украинское государство провозглашено за годы до того, как большевики овладели Украиной, — и вопреки им, а не по их воле.

Брестский мир: советская Россия сама признала УНР

Молодая республика нуждалась в защите от наступления большевиков и искала выхода из мировой войны. 9 февраля 1918 года делегация УНР подписала с Центральными державами отдельный Брестский (Брест-Литовский) мир — первый международный договор независимой Украины. По нему в Украину вошли немецкие и австро-венгерские войска, которые вытеснили большевистские отряды.

Красноречивая деталь: по отдельному Брестскому миру, который 3 марта 1918 года подписала уже сама советская Россия, Москва формально отказывалась от Украины и признавала УНР[5]. То есть большевики юридически признали украинское государство как факт — задолго до УССР.

Немецкий союзник: спаситель, ставший проблемой

Брестский мир принёс УНР не только международное признание, но и реальную военную силу. На украинские земли вошло около 450 тысяч немецких и австро-венгерских войск, тогда как большевистских на тот момент насчитывалось лишь 40–60 тысяч — десятикратное превосходство союзников. Красные отряды отступили, и их выбили даже за пределы нынешних границ Украины[17]. Сам этот баланс сил показывает масштаб событий: молодую республику спасала не «горстка петлюровцев», а полноценная международная коалиция с собственным договором.

Союз, однако, имел цену. По Брестскому миру УНР обязывалась поставлять Центральным державам продовольствие, но выполнить это Центральная Рада не смогла — у неё попросту не было государственного аппарата принуждения: ни полиции, ни налоговой системы, чтобы изымать хлеб у крестьян[18]. Тогда немецкое командование пошло в обход украинской власти. Генерал-фельдмаршал Герман фон Айхгорн, возглавлявший немецкие войска в Украине, через голову Центральной Рады издал обращение к крестьянам — приказал сеять, а урожай должен был поступать в собственность немецкой армии. Это вызвало прямой конфликт между Центральной Радой и немецким командованием[19]: формальный союзник начал вести себя как оккупационная администрация.

Именно этот конфликт, а не «слабость украинской идеи», подвёл черту под эпохой Центральной Рады. 29 апреля 1918 года при поддержке немцев произошёл государственный переворот: в помещение Рады вошла вооружённая рота немецких солдат и распустила депутатов[20]. Украина не исчезла — она сменила форму правления.

Гетманат: переворот, но не исчезновение государства

К власти этим переворотом пришёл гетман Павел Скоропадский, а УНР уступила место Украинскому Государству (Гетманату)[4]. Это была смена формы правления, а не исчезновение государственности: работали собственная администрация, армия, дипломатия, печатались собственные деньги. Когда Германия проиграла войну, осенью 1918-го власть вернулась к республиканцам.

ЗУНР и Акт злуки: соборность 22 января 1919

На западноукраинских землях распад Австро-Венгрии породил второе украинское государство. В результате Ноябрьского срыва (Листопадового чину) 1 ноября 1918 года украинская власть утвердилась во Львове, а 13 ноября Украинский Национальный Совет принял основной закон Западно-Украинской Народной Республики со столицей во Львове. (В видеодиспуте Дрибныця называет дату «13 октября 1918» — это оговорка: ЗУНР провозглашена в ноябре 1918-го.)

22 января 1919 года на Софийской площади в Киеве УНР и ЗУНР торжественно объединились — это Акт злуки, провозглашение соборной Украины. ЗУНР вошла в состав УНР как Западная область с автономными правами[7]. Два украинских государства сами, без какого-либо большевистского или имперского посредника, объединились в одно — это и есть акт суверенной государственной воли.

Война на всех фронтах

Украинские государства возникли в окружении врагов. ЗУНР с первого дня воевала за Львов и Галичину на нескольких фронтах — прежде всего против Польши, которая только что восстановила независимость и претендовала на те же земли[9]. Украинскую галицкую армию возглавил генерал УНР Михаил Омелянович-Павленко[8]. Надднепрянская УНР Директории воевала одновременно против советской России и против белой Добровольческой армии Деникина; запасы вооружения, оставшиеся от австро-венгерской армии, иссякали, а Польшу щедро финансировала Франция.

Оказавшись в безвыходном положении, глава Директории Симон Петлюра пошёл на вынужденный союз с Польшей: по Варшавскому договору (21–24 апреля 1920 года) Польша признавала независимость УНР, а армии становились союзниками против большевиков. В 1920 году украинские и польские войска воевали вместе против советской России[6], но советско-польская война завершилась не в пользу УНР: по Рижскому миру 1921 года Польша признала советскую Украину, и Варшавский договор утратил силу.

Соседние государственные проекты: настоящие и бутафорские

УНР, Гетманат и ЗУНР были не одиночными вспышками, а частью сплошной карты государственного строительства, покрывшей бывшие имперские окраины после 1917 года. Различить в ней настоящие национальные государства и большевистские бутафории важно ещё и потому, что современная кремлёвская пропаганда избирательно «наследует» именно вторые.

Реальным национальным проектом, наряду с украинским, была Крымская Народная Республика. Практически одновременно с УНР её провозгласили крымские татары; лидеры во главе с Номаном Челебиджиханом — юристом и муфтием — видели Крым автономией в составе демократической федеративной России[21]. Челебиджихана большевики расстреляли уже в начале 1918 года, а написанное им стихотворение «Ант эткенмен» позднее стало национальным гимном крымских татар. Это факт, неудобный для нарратива об «исконно русском Крыме»: на полуострове была собственная татарская государственность — не русская и не «ничья».

Напротив, большевистские «республики» того же периода были по большей части бумажными образованиями с политической целью. Самая показательная — Донецко-Криворожская Советская Республика (февраль–март 1918), «детище» большевика Артёма (Фёдора Сергеева). Он предлагал кроить государства не по национальному, а по экономическому принципу — свести в одно Донецкий угольный и Криворожский железорудный бассейны; ни собственной власти, ни милиции эта «республика» по сути не имела, просуществовала несколько недель, и даже Ленин эту идею не поддержал[22]. Деталь, прямо бьющая по сегодняшнему дню: пророссийская «ДНР» 2014 года объявила себя преемницей именно этой ДКР 1918-го — то есть проекта, который не был ни государством, ни «русским», ни жизнеспособным и который отвергла сама большевистская верхушка.

Точно так же инструментальной была Таврическая Советская Республика: её большевики создали намеренно, чтобы показать, что Крым — „не Украина", в момент, когда УНР подписала Брестский мир и на украинские земли заходили немецкие и австро-венгерские войска[23]. Рядом недолго продержались Одесская Советская Республика (её по большей части сделали анархисты) и другие — все кратковременные и преимущественно номинальные[23]. Общий знаменатель: эти «республики» возникали не по воле местного населения, а как ходы в чужой игре — чтобы отрезать территорию от Украины.

В отдельную категорию выпадает махновщина. Нестор Махно — анархо-коммунист — не строил государства принципиально: он воевал против всех государственных образований на юге Украины (и против Гетманата, и против Директории, с которой сначала заключил соглашение, а затем разорвал его), пытаясь по-своему защитить интересы крестьянства Запорожья и Гуляйпольщины. Это не «форма украинской государственности», а её анархическое отрицание — важный фон эпохи, но не государственный проект.

Крым и «великая Украина»: чего УНР добивалась — и чего нет

Отдельно стоит снять два противоположных мифа вокруг Крыма — и оба опровергает сам ход событий. С одной стороны, Центральная Рада на Крым не претендовала: Третий Универсал прямо очерчивал УНР девятью губерниями без Крыма. Лишь в начале 1919-го, со сменой главы правительства, появилось (да и то не у всех) видение, что Крым должен принадлежать Украине[24]. С другой стороны, определённые попытки закрепиться на полуострове были: известен поход полковника Петра Болбочана в начале 1918 года, когда военный министр Жуковский дал ему лишь устное распоряжение занять Крым раньше немцев. Болбочан штыковой атакой выбил оттуда советские войска, но с приходом немецких частей украинское подразделение пришлось вывести[25]. То есть Крым в эпоху революции был ареной, где украинское государство скорее пробовало действовать, чем владело им как «своим испокон веков».

Кубань в этой истории — не абстрактная «этническая карта», а реальный государственный проект, который должен был соединиться с Украиной. Параллельно с УНР казаки-черноморцы (потомки запорожцев) провозгласили Кубанскую Народную Республику, и 22 января / 16 февраля 1918 года её Рада приняла присоединение к Украине на федеративных началах. В эпоху Гетманата шли прямые переговоры между правительством гетмана Скоропадского и Кубанской Народной Республикой (а также с крымским правительством Сулеймана Сулькевича) о вхождении Кубани и Крыма в Украинское Государство[28]. Союз не состоялся лишь потому, что Украинское Государство пало осенью 1918-го, а кубанское правительство позднее разогнал белый генерал Деникин, для которого «единая неделимая Россия» исключала какую-либо украинскую Кубань[28]. То есть украинские земли за Доном — это не «имперский аппетит» современной Украины, а прерванный государственный союз эпохи революции.

Представление о «великой Украине от Словакии до Кубани» тоже имеет конкретное, проверяемое происхождение — и это не современный фейк. Карта, периодически всплывающая в сети (с Кубанью, Стародубщиной, Курщиной, Воронежчиной, южной Беларусью и Крымом), — это проект делегации УНР на Парижскую мирную конференцию 1919 года: видение Украины в этнических границах, то есть там, где компактно жило украинское население[26]. Конференция делила послевоенную Европу, но украинские делегации (УНР и ЗУНР, которые действовали ещё и разрозненно) к ней фактически не допустили — и это «желание» осталось на бумаге[26]. Это не доказательство ни «имперских аппетитов» Украины, ни «выдуманности» её границ, а обычный для той эпохи способ отстаивать пределы молодого государства по этническому принципу — ровно так же, как это делали все соседи.

Погромы эпохи революции: честный счёт

У эпохи революции есть и тёмная сторона, которую нельзя ни скрыть, ни переложить лишь на чужие плечи. В 1918–1921 годах украинские земли накрыла волна еврейских погромов — одна из самых массовых антиеврейских катастроф в Европе до Холокоста. Современная наука насчитывает как минимум около 31 тысячи задокументированных убитых в более чем тысяче погромов (статистика Нохема Гергеля, 1928), а с учётом смертей от ран, голода и болезней оценки достигают около 100 тысяч погибших. Более высокие цифры (150–200 тысяч), иногда встречающиеся, — скорее впечатленческие оценки, а не верифицированный подсчёт. Замалчивать это означало бы повторять тот же метод, который Vox Veritatis изобличает у других.

Первое, что должна сказать честная история: погромы творили разные силы, и не только «чужие». Громили еврейские местечки белогвардейцы Деникина, красноармейцы, независимые крестьянские атаманы-«батьки» — и часть войск, номинально подчинённых УНР. По классическому подсчёту Гергеля, около 40 % погромов приходится на формирования, связанные с Директорией; остальное — на атаманов (≈29 %), деникинцев (≈17–20 %) и Красную армию (≈9 %)[29]. Принципиально важно, что́ эти 40 % означают: не «государственную политику УНР», а распад военного контроля — погромы творили недисциплинированные части, номинально верные правительству, которое одновременно предоставляло евреям невиданную дотоле автономию. Это признаёт и историк в видеоинтервью: армия УНР в погромах «однозначно задействована», хотя «Петлюра был противником этого»[30].

Ведь официальная позиция украинской власти была противоположна погромам. УНР первого созыва создавали партии — украинские социал-демократы и эсеры, — в программах которых антисемитизма не было[31]. 22 января 1918 года, тем же днём, что и IV Универсал, Центральная Рада приняла Закон о национально-персональной автономии: евреи, поляки и русские получали право на собственное национальное самоуправление, школы и издания на родном языке. При правительстве Директории возникло Министерство еврейских дел — одно из первых таких ведомств в мировой государственной практике (его возглавлял Моисей Зильберфарб, позднее Вольф Лацкий-Бертольди), а первые украинские банкноты имели надписи на трёх языках — украинском, русском и иврите[32]. Это не риторика задним числом, а институции, заложенные в самый фундамент республики.

Самый кровавый эпизод одновременно острее всего ставит вопрос ответственности. 15 февраля 1919 года в Проскурове (ныне Хмельницкий) атаман Иван Семесенко, командир бригады, носившей имя Петлюры, после подавления большевистского выступления натравил своих солдат на еврейское население: за день погибло около 1500, по некоторым оценкам до 1700 человек[33]. Российские пропагандисты годами спрашивают: «почему Петлюра не наказал Семесенко?» Ответ сложнее, чем удобный миф. Петлюра издавал приказы против погромов (в частности приказ армии от августа 1919-го, предписывавший предавать погромщиков суду как изменников), но в условиях полной анархии 1919–1920 годов — когда на украинской территории воевали одновременно армия УНР, поляки, Галицкая армия, войска Антанты, деникинцы и большевики — реально контролировать атаманов он не мог[34]. Самого Семесенко УНР в конце концов арестовала и расстреляла по приговору военного суда в 1920 году.

Отсюда вывод, который разделяет современная наука: советский штамп «Петлюра — главный погромщик» ложен — личного приказа устраивать погромы за ним нет; но есть реальная ответственность за то, что он не всегда и не вовремя их останавливал[34]. Историк Юрий Митрофаненко, специалист по атаманщине, доказывает, что погромы 1919-го — по большей части дело неподконтрольных атаманов, «крестьянская вендетта» эпохи распада власти, а не политика УНР[35]. Красноречивый контрапункт: Галицкая армия ЗУНР, где дисциплина сохранилась, на подконтрольной территории организованных погромов не творила (а львовский погром ноября 1918-го устроили польские военные и гражданские уже после ухода украинских сил)[36]. Там, где государство держалось, держалась и безопасность меньшинств; там, где оно распадалось, верх брали бандитизм и антисемитизм.

Почему это важно для темы статьи. Кремлёвский нарратив пользуется погромами наоборот — чтобы изобразить украинскую государственность как «петлюровский антисемитизм» и отрицать её легитимность. Честная история поступает иначе: признаёт преступления открыто, но отличает официальную позицию республики (автономия, министерство, приказы против погромов) от преступлений неподконтрольных частей в эпоху анархии — и не сваливает всю вину лишь на «чужие» армии. Это тот же критерий правды, по которому Vox Veritatis разбирает инструментализацию памяти о Холокосте и украинских Праведников народов мира: прошлое не становится светлее от замалчивания — оно становится честнее от полноты.

Что это значит

Украинская революция 1917–1921 годов в итоге не удержала независимости — большевики военно завоевали бо́льшую часть Украины и основали на ней УССР, которая в 1922 году вошла в СССР. Но поражение государства — не доказательство его несуществования. За эти годы украинцы провозгласили независимость (IV Универсал, 22.01.1918), соборность (Акт злуки, 22.01.1919), подписали международные договоры, которые признавала даже советская Россия, имели собственные правительства, армии и деньги.

Поэтому тезис «государство Украина создали большевики» ложен по самой логике: нельзя «создать» то, что ты сначала вынужден был завоевать и чью независимость уже признавал на бумаге. Большевики не дали Украине государственность — они отняли ту, что уже существовала. Как именно они потом переворачивали эту историю, превращая завоевание в «создание», — в смежном разборе о роли большевиков; а о преемнице революционной государственности в Закарпатье — в статье «Карпатская Украина 1939».

Брестская уния 1596: Киев, Рим, Царьград

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российский нарратив сводит православие к «русскому миру» и «единой вере» с Москвой. Церковная история Украины говорит иное: Киевская митрополия подчинялась Царьграду, а не Москве, имела глубокую традицию связей с Римом, а в 1596 году создала отдельную греко-католическую церковь. Сам же Московский патриархат — более поздний (1589) политический проект, сразу заявивший претензии на русские земли.

Что такое Брестская уния

Брестская уния 1596 года — это союз Киевской православной митрополии с Римом. В результате неё возникла греко-католическая церковь (УГКЦ): она соединила восточный, византийский обряд с признанием верховенства Папы Римского[1]. Это была не случайность и не «измена православию», а выход из глубокого внутреннего кризиса церкви.

Западная ориентация — давняя традиция

Идея унии не была для Украины чем-то новым. Она всплывала ещё со времён короля Даниила Романовича, получившего корону от Папы Римского, а в середине XV века киевский митрополит Исидор активно участвовал в Ферраро-Флорентийской унии[2]. То есть связь с западным, латинским христианством имела в украинской церкви глубокие корни — задолго до 1596 года.

Москва: новый патриархат с претензией

Ключевой для современности момент: в 1589 году был создан Московский патриархат — причём с нарушением канонов. Московский патриарх сразу получил титул «Московский и всея Руси» и пятое место среди патриархов мира. Это давало Московии формальные основания претендовать на русские земли — украинские и белорусские — входившие тогда в состав Речи Посполитой[3]. Для Киева это была не «общая вера», а политическая угроза.

Киев подчинялся Царьграду, а не Москве

До унии Киевский митрополит подчинялся не Москве, а константинопольскому патриарху. Но тот, находясь в османском Стамбуле под властью султана, не имел ни финансового, ни международного влияния — был скорее «первым среди равных» лишь номинально. Когда же царьградские патриархи попытались вмешаться во внутренние дела Киевской митрополии, это вызвало сопротивление местных владык — и стало одной из причин, почему они подняли вопрос об унии: чтобы исключить посторонние влияния и реформировать собственную церковь[4].

Что это значит

Религиозная история Украины — прямое опровержение мифа «православие = русский мир». Киев никогда не был церковным «придатком» Москвы: он подчинялся Царьграду, имел собственную традицию соборноправия и давние связи с Римом, а в 1596 году сознательно создал отдельную греко-католическую церковь. Напротив, именно Москва в 1589-м сконструировала свой патриархат — и сразу использовала его как инструмент претензий на украинские земли. То, что Кремль сегодня выдаёт за «извечную единую веру», исторически является более поздним политическим захватом.

Была ли ОУН фашизмом? Честный ответ историка

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российская пропаганда сводит весь украинский национализм к «фашизму», а каждого украинца — к «бандеровцу-нацисту». Честный ответ историка сложнее — и этого клише, и апологетического отрицания. По Александру Зайцеву, ОУН была «протофашистской» национально-освободительной организацией, испытавшей влияние фашизма, но не была нацистской партией; впоследствии она эволюционировала к демократическому национализму. Вместе с тем честная история не отрицает участия части националистов в насилии над евреями.

Вопрос, который навязывает Россия

«Можно ли ОУН — мельниковцев или бандеровцев — причислять к фашистским организациям?» Этот вопрос, замечает Зайцев, постоянно навязывает российская сторона, потому что «Бандера» для кремлёвской пропаганды — универсальный ярлык. Его ответ — взвешенный: «можно, но не стоит»[1].

Почему «можно»? Потому что ОУН действительно имела определённые фашистские черты и испытала влияние фашизма — это историк не обеляет. Почему «не стоит»? Потому что причисление ОУН к фашизму стирает фундаментальное различие: в отличие от фашистских партий у власти (итальянской, нацистской, румынского легионерского движения), ОУН была прежде всего национально-освободительной организацией. Поэтому более корректный термин — «протофашистская»: движение, имевшее отдельные черты фашизма и потенциально способное стать полноценным фашизмом — но при иных обстоятельствах[1].

Фашизм, нацизм, национализм: три разные вещи

Сам ярлык «бандеровец-нацист» работает лишь потому, что смешивает три понятия, которые на деле не равны друг другу. Это отдельно проговаривает историк Игорь Щупак (директор Украинского института изучения Холокоста «Ткума») в вебинаре с автором канала: большинство русских вообще не отличает нацизм от национализма — для них это «одинаковые вещи»[14].

Распутать стоит все три. Фашизм — понятие размытое: единого определения у историков нет, под него подводят и итальянский фашизм Муссолини, и испанский франкизм, и немецкий нацизм. Но итальянский фашизм строил корпоративное государство и не имел крайнего расового антисемитизма — среди активистов фашистской партии некоторое время даже были евреи[15]. Нацизм — уже и конкретнее: крайне правое течение на биологической псевдорасовой теории (иерархия рас, «арийцы» надо всеми) плюс антикоммунизм и антисемитизм, доведённые до практики государственного строительства 1933–1945 годов[16]. Национализм же — вообще иная категория: историки насчитывают более 15 его видов, а главная идея политического национализма — обретение собственного государства; он характерен для порабощённых народов и бывает как левым, так и правым. Без такого конструктивного национализма не возникло бы ни одно национальное государство — ни Индия, ни Бангладеш, ни Украина. Ему противопоставлен шовинизм (утверждение господства своего этноса за счёт других) и его имперская разновидность — великодержавный шовинизм, который Щупак видит и в Российской империи, и в современной России[17].

Отсюда видно, почему кремлёвское уравнение ложно на каждом шагу: ОУН — это национализм (движение за государство порабощённого народа), а не нацизм (расовая теория + Холокост); а проецировать на украинцев «нацизм» со стороны государства, которое само живёт великодержавным шовинизмом, — подмена понятий. Это не снимает с ОУН вопросов о протофашистских чертах или участии в насилии (ниже), но отделяет реальную историю от ярлыка.

1941: развилка, которой не произошло

Такой шанс действительно был — в случае обретения собственного государства. В 1941 году ОУН(б) провозгласила восстановление независимости Украины. Но Гитлер этой независимости не признал — и тем перечеркнул возможный фашистский путь. С этого момента началась борьба ОУН в том числе с фашизмом: она отбросила ориентацию на фашистские государства[2].

С 1943–1944 годов (Третий большой сбор ОУН, платформа Украинского главного освободительного совета) движение начало эволюционировать к демократическому национализму, отказываясь от интегрального национализма 1930-х. Даже Бандера в последних статьях перед убийством употреблял понятия демократии и толерантности — правда, было ли это искренним убеждением или политической конъюнктурой жизни на Западе, Зайцев оставляет открытым вопросом[3].

«Союзник Гитлера»: что на самом деле стоит за ярлыком

Кремлёвское клише «Бандера — союзник Гитлера» опирается на несколько реальных фактов, которые, если их не путать, рисуют более сложную картину — и не смягчают преступлений (о них — ниже), а лишь точно называют, кто где был.

Бандера не входил во Львов и вообще не был в Украине во время войны. В 1941 году с вермахтом шли его заместители и два батальона украинских националистов, а сам Бандера в это время сидел в Кракове[6]. Впоследствии, с 1941 по 1944 год, он находился в немецком концлагере Заксенхаузен — куда его бросили сами нацисты (об этом дальше)[12].

«Нахтигаль» и «Роланд» — не «СС». Это были два спецбатальона, сформированные в 1941 году в составе полка «Бранденбург-800» — части военной разведки (абвера) нацистской Германии, а не войск СС[7]. Абвер возглавлял адмирал Вильгельм Канарис — прибалтийский немец, родившийся в Российской империи; в отличие от Гитлера с его расовой догмой о «славянах-унтерменшах», Канарис рассчитывал не поработить, а развалить СССР и создать буферные, союзные Германии государства — план, которого Гитлер не разделял[8]. Распространённая российская путаница сводит эти батальоны 1941 года с дивизией Ваффен-СС «Галичина» — а её создали лишь в 1943 году, и это совсем другое формирование[11]. Различение существенно: «протофашистские» черты ОУН — это не членство в СС.

Акт 30 июня 1941-го имел несколько редакций. В варианте, провозглашённом с балкона на львовской площади Рынок, в конце действительно было упоминание о «надежде на Адольфа Гитлера и нацистскую Германию»; в черновых вариантах этой фразы не было[9]. Как бы то ни было, Гитлер независимости не признал: немцы арестовали Бандеру и главу провозглашённого правительства Ярослава Стецько, а сами батальоны после ареста Бандеры расформировали[10].

Ни один из этих фактов не «обеляет» ОУН — и именно поэтому они совместимы с честной рамкой следующего раздела. Они лишь показывают, что ярлык «союзник Гитлера» скрывает реальную коллизию: движение, надеявшееся использовать Германию ради собственного государства, очень быстро оказалось с ней в конфликте — тогда как участие части националистов в Холокосте этот конфликт не отменяет.

Честное сведение счётов с прошлым

Самое тяжёлое — и именно здесь Зайцев показывает, как выглядит честная, а не апологетическая позиция. Труд канадского историка Джона-Пола Химки об участии ОУН и УПА в Холокосте — это, по словам Зайцева, серьёзный вызов «украинским историкам, которые отрицают участие украинских националистов в уничтожении евреев». Химка, подчёркивает он, не «работает на Россию» — наоборот, осуждает российскую агрессию; его упрёк в том, что некритичный культ ОУН-УПА вредит самой украинской государственности[4].

Вывод Зайцева прямой: нельзя отрицать, что немало украинских националистов участвовали в насилии над еврейским населением — в милиции, созданной ОУН, в немецкой вспомогательной полиции, инфильтрованной ОУН, и по собственной инициативе[4]. О руководстве ОУН он осторожно предполагает скорее равнодушие: евреев не рассматривали как часть украинской политической нации. А о Волыни: Бандера, заключённый тогда в Заксенхаузене, вряд ли знал о событиях в реальном времени — но «потом этого не осудил, и это тоже надо признать»[5].

Сама Волынская трагедия — тоже часть этого честного сведения счётов, а не исключение из него. Летом 1943 года на Волыни УПА провела этническую чистку польского гражданского населения: координированные нападения на польские сёла (кульминация — «кровавое воскресенье» 11 июля 1943-го), не щадившие женщин и детей. Оценки польских жертв на Волыни и в Восточной Галиции расходятся: польская историография в основном называет 50–100 тысяч погибших, историки вроде Тимоти Снайдера — около 40–60 тысяч на Волыни и ещё ~25 тысяч в Галиции; украинские оценки ниже. Чистки были взаимными, но глубоко асимметричными: в ответ польское подполье убивало и украинских гражданских, но на порядок меньше. Это военное преступление, которое честная история называет, а не скрывает[13]. Квалификация события остаётся предметом научной дискуссии (Польша определяет его как геноцид, большинство украинских и западных историков — как этническую чистку/трагедию), но самого факта массовых убийств польских гражданских никто из специалистов не отрицает. Россия активно спекулирует на Волыни, противопоставляя поляков и украинцев, — однако эта спекуляция не даёт оснований ни отрицать, ни оправдывать преступление.

Что это значит

Правда здесь неудобна для обоих упрощений. Российское клише «украинцы = бандеровцы = нацисты» — ложь: интегральный национализм не равен нацизму, ОУН была национально-освободительным движением, эволюционировавшим к демократии. Но и апологетическое отрицание преступлений — тоже неправда, которую честные украинские историки, как Зайцев, отвергают. Сила позиции Зайцева именно в том, что она не боится сложности: признать и протофашистские черты, и участие в насилии, и национально-освободительную суть, и поворот к демократии. Российская же пропаганда питается ровно тем, что отбрасывает сложность в пользу ярлыка.

Была ли Украина колонией России

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Распространённый российский контраргумент: Украина не была колонией, потому что «у России вообще не было колоний» — в отличие от «настоящих» морских империй вроде британской. Это подмена через ложный шаблон. Колониализм бывает не только экономическим, но и политическим: Россия была континентальной политической империей, для которой главными были не ресурсы, а власть и престиж. Именно поэтому Запад её системно недооценивает. А «русский мир» — это модернизированный имперский инструмент, который держится на русском языке и управляемой «общей памяти».

Миф

«Покажите колонии» — типичное возражение: мол, у Британии были заморские колонии, флот, Ост-Индская компания, а у России ничего подобного не было, значит, и колониализма не было, и Украина никакая не колония. Аргумент звучит убедительно, потому что опирается на привычный образ империи — корабли, океан, заморские владения.

Колониализм бывает политическим, а не только экономическим

Слабое место этого аргумента — в предположении, что колониализм всегда экономический и всегда морской. На самом деле он может быть и политическим. Британская империя была экономической и морской: её логика — извлечение ресурсов из колоний в пользу метрополии (Индию называли «жемчужиной в короне»). А вот континентальные политические империи — российская, немецкая, итальянская — действовали иначе: приоритетом была не выгода, а слава, престиж и господство[1].

Россия никогда не была прежде всего экономической силой — она была политической. Поэтому «классические» лекала морско-экономических империй к ней не подходят, и именно из-за этого Запад её ошибочно оценивает, пытаясь сдержать чисто экономическими рычагами[2]. Показательно, что колониальный характер этих отношений признавали и сами российские имперцы: Украину прямо называли «Восточной Индией» России — то есть тем, чем Индия была для Британии[2].

«Русский мир» как имперский инструмент

Современное продолжение этой имперской логики — концепт «русского мира». По сути это модернизированная триада министра Уварова («самодержавие, православие, народность»): в её основе — русский язык, «общая культура» и управляемая «общая историческая память»[3]. Неслучайно созданный в 2007 году фонд «Русский мир» возглавляет Вячеслав Никонов — внук Молотова: преемственность советских и современных российских элит никуда не исчезла[3].

Ключевой элемент этой «общей памяти» — культ «Великой Победы»: тщательно выпестованный символический капитал, удобный и для влияния на постсоветском пространстве, и для того, чтобы напоминать западным партнёрам «мы же победили нацизм». Даже низовую инициативу «Бессмертного полка» (2012) Кремль кооптировал и выхолостил в государственное «победобесие»[5]. Подробнее о механике этого культа — в статье «Культ "Великой Победы"».

Иерархия вместо равенства

Колониальный характер виден и изнутри. В СССР действовала иерархия этничностей: русские — «первые среди равных», украинцы — «младшие братья» (с 1954 года), далее остальные народы по ступеням; этничность была политизирована и фиксировалась «пятой графой» в паспорте[4]. Украина отказалась от этой модели в 1991 году, встав на путь гражданской, а не этнической нации.

Не «квазигосударство»: УССР в ООН

Колониальный тезис часто доводят до крайности отрицанием самой государственности: мол, УССР была не государством, а «квазигосударством» без субъектности. Но международное право свидетельствует об ином. Советская Украина была государством — основателем ООН — одним из 51 государства, подписавшего в 1945 году Устав[14]. Москва добилась для СССР фактически трёх голосов в Генеральной Ассамблее: отдельно голосовали СССР, УССР и Белорусская ССР, и союзники по антигитлеровской коалиции на этот компромисс пошли[15]. Подпись представителя УССР Дмитрия Мануильского стоит под Уставом ООН — он возглавлял украинскую делегацию на конференции в Сан-Франциско и председательствовал в её Первом комитете, готовившем преамбулу и первый раздел Устава[16].

Более того, УССР даже избиралась непостоянным членом Совета Безопасности — на двухлетний срок 1948–1949 годов (в видео дата названа неуверенно, «46–47, могу ошибаться», — на самом деле 1948–49)[17]. Разумеется, реальные решения принимали в Москве, а не в Киеве, и это были голоса под советским контролем. Но сам факт, что Кремль сознательно выбивал для Украины отдельное представительство в ООН, разрушает тезис «это вообще не государство»: колонию не выдвигают в Совет Безопасности. Советская Украина была субъектом, чью субъектность метрополия одновременно признавала на бумаге и выхолащивала на деле — что вполне вписывается в логику политического, а не экономического колониализма.

Миф о «насильственной украинизации»

Колониальную оптику хорошо видно и на одном из самых живучих российских нарративов — о «насильственной украинизации» 1920-х годов, якобы притеснениях русскоязычных. Академик Лариса Якубова показывает подмену: русификация всегда подавалась как благо — приобщение к «высшей» культуре, — а вот обычное требование знать язык местного населения для государственных и руководящих должностей (коренизацию, которая действовала не только в Украине, но и в сёлах и национальных районах) объявили «насилием»[6]. На самом деле это «насилие» — не репрессии, а возмущение колонизатора, которому впервые пришлось учить язык тех, кем он привык управлять.

Империя через завоевание, а не оборону

Колониальный тезис любит опровергать ещё один нарратив — зеркальный: мол, Россия никого не захватывала, это «на неё постоянно нападали». Здесь полезно сперва спросить, что вообще считать «Россией» и с какого момента, — и сразу видно, что это государство строилось не обороной, а последовательным поглощением соседей. Московское княжество подмяло под себя Тверь и Рязань; в 1471 году войско Ивана III разбило под Шелонью Новгородскую республику — отдельное независимое государство, — а в 1478-м упразднило вече и окончательно её аннексировало[7]. Дальше — около 80 лет московско-литовских войн, в которых Москва отбирала земли древней Руси, а при Иване IV — захват Казанского (1552) и Астраханского (1556) ханств[7].

Та же логика действовала и в XX веке: в 1939 году СССР вместе с нацистской Германией разделил Польшу, потом пытался подчинить Финляндию, аннексировал Литву, Латвию и Эстонию (1940) и отобрал Бессарабию у Румынии[8]. То есть подавляющее большинство войн между Россией и соседями — не оборона, а нападение со стороны Москвы, Российской империи, СССР и нынешней РФ[8]. «Постоянные нападения на Россию» — это тот же перевёрнутый шаблон, что и «Россия не имела колоний»: захватчик изображает себя жертвой.

Отсюда и полезная рамка для нынешней войны — «недораспад империи». Дрибныця описывает современную Российскую Федерацию как империю, не завершившую своего распада: Российская империя распалась в начале XX века, СССР — в конце, а РФ осталась «недораспавшейся» — и война против Украины является по сути третьим витком этого распада (1917 → 1991 → теперь)[28]. В такой оптике колониальный тезис становится логическим следствием, а не метафорой: государство, которое веками прирастало завоеванием соседей и которое до сих пор не признаёт Украину отдельной, ведёт себя не как национальное государство в пределах своих границ, а как империя, силой удерживающая колонизированную периферию.

Депортация как метод удержания

Если колониализм России был политическим, то его рабочим инструментом была не торговля, а депортация. Как показывает историк Сергей Громенко, вся история российской государственности — это история принудительного переселения непокорных: она начинается с того самого завоевания Новгорода в 1470-х, после которого новгородцев расселили по Москве и ассимилировали, а уцелевших за столетие «добил» Иван Грозный[9]. Депортации сопровождали каждое расширение империи.

Нагляднее всего это видно на Крыме. Ещё до аннексии полуострова, в 1778 году, Екатерина II руками Суворова выселила из Крыма на материк около 31 тысячи христиан — греков и армян — преимущественно на территорию будущего Мариуполя; крымское ханство было аннексировано в 1783 году[10]. (В видео названо округлённо «33 тысячи»; документированная цифра — около 31 тысячи, переселением занимался митрополит Игнатий.) Кульминация этой логики — депортация крымскотатарского народа, начавшаяся 18 мая 1944 года: за считаные дни вывезено около 200 тысяч человек (документированный учёт НКВД — около 191 тысячи)[11]. Депортация — не эксцесс отдельного режима, а способ, которым метрополия веками удерживала колонизированные земли.

Крым: не «исконно русский», а аннексированный в 1783-м

Отдельный узел колониальной мифологии — тезис, будто Крым «всегда был российским». Хронология самого полуострова его разрушает. Ещё в VIII веке до н. э. на побережье оседали греческие переселенцы — на месте нынешних Севастополя и Керчи, рядом с племенами тавров[18]. Позднее юг Крыма стал частью Византии, а Херсонес оставался византийским городом[19] — преемственность, в которой Москвы нет и близко.

После распада западной части монгольской империи (Улуса Джучи) в середине XV века возникло Крымское ханство во главе с династией Гереев; оно просуществовало до 1783 года, находясь в зависимости от Османской империи, а ханов избирали на курултае и утверждал османский султан[20]. Экономически ханство держалось на работорговле: крупнейшим невольничьим рынком была Кафа (нынешняя Феодосия), подчинённая напрямую Османам, а набеги доходили до самой Москвы — как поход 1571 года[21].

Показателен и характер отношений ханства с Москвой. До времён Петра I Москва платила Крымскому ханству «поминки» — фактически дань, чтобы избежать набегов (последние «поминки» Пётр отправил в Бахчисарай в 1721 году, когда уже переименовал Московское царство в империю)[22]. То есть не Крым был провинцией Москвы, а наоборот — Москва веками откупалась от крымских ханов. А в 1648 году хан Ислям-Герей стал первым союзником Богдана Хмельницкого в начале Казацкой революции[22].

Под власть России Крым попал лишь в 1783 году: после двух выигранных Екатериной II русско-турецких войн последнего хана вызвали в Петербург, ханство ликвидировали, а его земли стали Таврической губернией[23]. Это и была аннексия — ровно по той же логике политического колониализма, что и остальные имперские присоединения.

То, что Крым не был «российским по определению», видно и из 1917 года: после распада империи крымские татары созвали курултай и провозгласили Крымскую Народную Республику во главе с директорией, которую возглавил молодой муфтий Номан Челебиджихан — автор крымскотатарского гимна[24]. Большевики, придя к власти, распустили курултай и 23 февраля 1918 года расстреляли Челебиджихана, а тело сбросили в море под Севастополем[25]. Как и повсюду, метрополия удерживала Крым не правом давности, а вооружённым подавлением чужой государственности — сперва крымскотатарской, затем украинской.

Обратная сторона: украинский Зелёный клин

Есть и зеркальная сторона колонизации сушей — украинские переселенцы на окраинах империи. По Столыпинской аграрной реформе, набравшей обороты с 1906 года, украинцы массово оседали на Дальнем Востоке и в Забайкалье — землях, получивших название Зелёный клин, — а также в Северном Казахстане и Оренбуржье — Сером клине[12]. Это тоже часть имперской истории: крестьян двигали на новые земли в пределах единого государства, и там вырастали компактные украинские общины. Этот мир запечатлел писатель Иван Багряный в романе «Тигроловы» (1944), действие которого происходит как раз на Зелёном клине — правда, уже в советскую эпоху, среди беглецов от сталинских репрессий, а не во времена империи[13].

Ещё более близкий пример — Восточная Слобожанщина, земли современной Курщины, в частности Суджа. До середины XVII века это была пограничная пустошь, которую опустошали татарские набеги; под московский контроль она попала при царе Алексее Михайловиче, а заселили её в эпоху Руины — украинские казаки и крестьяне, бежавшие от войн на Поднепровье. Заселяли их не случайно: это была Московская оборонительная линия против Крыма, и Москве нужно было население, чтобы удерживать гарнизоны, а собственного вольного люда из-за крепостничества у неё не было[26]. Поэтому оседлое население здесь долго оставалось преимущественно украинским: по переписи доля украинцев («малороссов») в сельском населении Суджанщины превышала 60%, и сперва эти земли входили даже в Киевскую губернию; «русской» Суджанщина стала уже в конце XVIII века, когда её приписали к новообразованной Курской губернии с русским большинством[27]. (В видео Дрибныця датирует перепись «концом XVIII века» — украинское большинство Суджанщины документирует прежде всего первая всеобщая перепись 1897 года, по которой на украинском языке в самом городе Суджа говорило около 61% населения.) То есть и здесь метрополия заселяла свою «оборонительную окраину» руками украинцев — а впоследствии административным переписыванием губерний превратила их землю в «исконно русскую».

Что это значит

Вопрос «были ли колонии» не сводится к наличию флота и заморских владений. Российская империя колонизировала сушей и политическими методами — через язык, церковь, иерархию народов и управляемую память. В этой оптике Украина действительно была колонией — не «Восточной Индией» с пряностями, а территорией, которую метрополия удерживала ради престижа и господства. «Русский мир» — не культурная инициатива, а прямое продолжение этой имперской логики в наши дни.

Диссидентское движение: сопротивление, которое СССР называл нацизмом

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Украинское диссидентское движение 1950–80-х — это мирное интеллектуальное сопротивление русификации: за украинский язык, культуру и независимость. Советская власть боролась с ним не только арестами, но и клеветой: клеймила диссидентов «националистами» и «наследниками нацизма». Это тот же штамп, которым сегодня Россия оправдывает войну, — только на полвека раньше.

Кто такие диссиденты

Диссидентское движение — феномен 1950–1980-х годов. Это были люди, которые в условиях советского режима отстаивали собственные убеждения: идею украинской независимости, украинский язык и культуру. Движение не было узконациональным: были и религиозные диссиденты (за свободу вероисповедания), и те, кто отстаивал права национальных меньшинств — крымских татар, евреев[1]. По сравнению с вооружённым этапом борьбы (ОУН, УПА) диссидентов было немного — это была иная, интеллигентская форма сопротивления.

Валентин Мороз и «Хроника сопротивления»

Одним из символов этого сопротивления стал Валентин Мороз — один из наиболее радикальных диссидентов из среды шестидесятников, открыто бросавший вызов власти. Он написал четыре эссе — в частности «Хроника сопротивления» (а также «Репортаж из заповедника имени Берии», «Среди снегов», «Моисей и Дафан»), которые были популярны в диссидентских кругах. В тех условиях Мороз решался отстаивать сам термин «украинский национализм»[2]. (Фигура Мороза неоднозначна: его поздние, эмиграционные взгляды были спорными; здесь речь о его роли в диссидентском сопротивлении 1960–70-х.)

Клевета как оружие

Самое важное для понимания современности — как власть боролась с диссидентами. Помимо арестов и лагерей, в ход шла клевета: советская пропаганда клеймила диссидентов как «националистов, наследников нацизма», чтобы лишить их влияния и авторитета[3]. Режим боялся диссидентов именно потому, что это были интеллигенты — преподаватели, учителя, писатели, способные влиять на молодёжь и студенчество, а значит, на будущее.

Удар по диаспоре

Кампания распространялась за рубеж. Издание «Вісті з України» было рупором советской пропаганды на диаспору. В нём публиковали «покаянные заявления» сломленных диссидентов — таких как Иван Дзюба или Зиновия Франко (внучка Ивана Франко)[4]. Цель — посеять разуверение и раскол среди зарубежных украинцев, показать сопротивление «обречённым». Это классические активные мероприятия против диаспоры.

Что это значит

Советский штамп «диссидент = националист = наследник нацизма» — прямой предок сегодняшнего российского «денацификационного» нарратива об Украине. Логика та же: любое украинское сопротивление империи объявляется «нацизмом», чтобы его дегуманизировать и оправдать репрессии. Диссиденты 1960-х доказали обратное: требование говорить на собственном языке и иметь собственное государство — это не «нацизм», а нормальное право народа, которого боялась именно империя.

Голодомор

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

Голодомор — массовый рукотворный голод 1932–1933 годов в советской Украине, в результате которого погибли миллионы людей (академические оценки прямых потерь — около 3,5–4 млн). Это не стихийное бедствие, а следствие политики коммунистической партии во главе со Сталиным: насильственная коллективизация, завышенные хлебозаготовки и полное изъятие продовольствия в украинских сёлах. Украина, Соединённые Штаты и парламенты многих государств квалифицируют Голодомор как геноцид украинского народа.

Стихия или политика

Советская и современная российская пропаганда представляет Голодомор как обычный голод от природных причин — засухи и неурожая, — который якобы охватил весь СССР равномерно. Это опровергается фактами: урожай 1931 года был хорошим, а смертельный голод 1932–33 годов вызвала именно хлебозаготовительная политика. Подробный разбор — в статье «Голодомор: искусственный голод, а не стихия».

Почему именно Украина

Коллективизация 1929–1930 годов вызвала волну крестьянских восстаний, наиболее многочисленных именно на украинских землях. Украинское национальное движение Сталин считал одной из крупнейших угроз для СССР — поэтому террор голодом был направлен прежде всего на Украину. К политическому мотиву добавлялся экономический: изъятое зерно шло на экспорт, чтобы финансировать форсированную индустриализацию.

Отрицание и признание

Десятилетиями советская историография вообще отрицала факт голода. Тему же исследовали и документировали независимые историки: ещё в 1953 году Рафаэль Лемкин — автор самого понятия «геноцид» — описал уничтожение украинской нации как классический пример советского геноцида; Комиссия Конгресса США (доклад Джеймса Мейса, 1988) пришла к выводу о геноциде; ведущий украинский исследователь темы — Станислав Кульчицкий.

Холокост и Бабий Яр: память как поле боя

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Холокост — неотъемлемая часть истории Украины, а не «чужая» трагедия. Советский Союз десятилетиями замалчивал Бабий Яр, а современная Россия делает обратное — инструментализирует память о нём: пророссийские нарративы изображают украинцев «сплошными коллаборантами» нацистов, стирая вину Германии. По оценке историка Анатолия Подольского, память о Второй мировой стала отдельным полем российской гибридной войны.

Холокост — часть истории Украины

Судьба украинских евреев — не сторонняя история, а часть прошлого многокультурной Украины, как и судьба крымских татар или поляков[1]. 27 января мир отмечает Международный день памяти жертв Холокоста (учреждённый ООН в 2005 году); Украина присоединилась сразу, а Верховная Рада приняла соответствующее постановление в 2011-м[1].

Это присутствие — не недавнее. Евреи появились на территории Украины ещё в раннем Средневековье: вероятно, через Крым, ориентировочно между IV–VI и VIII–IX веками нашей эры — точной датировки историки не дают, но речь идёт об эпохе до и вокруг Киевской Руси[7]. Сюда же относится часто упоминаемый (и часто искажаемый) сюжет о Хазарском каганате: распространено мнение, что его верхушка приняла иудаизм, но этот вопрос до сих пор дискуссионен. «Хазары» — скорее политическое название государственного образования, археологически — алано-болгарский симбиоз с возможной иудейской верхушкой на короткое время; категоричность, с которой этот тезис подаёт российская пропаганда («не всё так однозначно, как говорят русские»), наукой не подтверждена[8]. Как бы то ни было, еврейские общины здесь — многовековые, а их расцвет в эпоху штетла XIX века подробно описал историк Йоханан Петровский-Штерн.

Рашизм и нацизм: общий механизм

Подольский осторожен со сравнениями, но указывает на структурные совпадения между нацизмом и современной российской идеологией («рашизмом»): равнодушие к человеческой жизни, пренебрежение правами человека и удержание общества в страхе через постоянный образ врага. Для нацизма краеугольным камнем был антисемитизм — врагом объявили еврея; для российской идеологии таким камнем является украинофобия — врагом стал украинец[2]. И, что важно, нацизм не смог бы совершить столько преступлений без поддержки части тогдашнего общества.

Советское замалчивание

Первая битва за память — с советским прошлым. В СССР Бабий Яр замалчивали: десятилетиями на месте расстрелов не было ничего. «Лживый» советский памятник появился лишь в 1976 году — и говорил об абстрактных «советских гражданах», скрывая, что людей убивали именно как евреев[3]. В еврейских семьях боялись упоминать Бабий Яр — так же, как в украинских семьях боялись говорить о Голодоморе или сталинских репрессиях.

Российская инструментализация

Вторая, современная битва — с российской пропагандой. С 2016 года в украинское пространство памяти зашёл пророссийский «Мемориальный центр Холокоста "Бабий Яр"». Его финансировали олигархи — Михаил Фридман, Герман Хан, Павел Фукс — со связями с Кремлём; то, что они сами еврейского происхождения, не меняет сути: это деньги, причастные к финансированию путинской войны против Украины[4].

Самое опасное — сами нарративы центра: они изображали украинцев сплошными коллаборантами нацистов, одновременно фактически стирая ответственность Германии, Гитлера, Третьего рейха, вермахта и СС — так, будто «евреев убивала только Украина»[4]. Это зеркальное отражение кремлёвского мифа об «украинцах-нацистах».

«Благодарить Сталина за Израиль»: ещё один трюк

Отдельный российский троп требует, чтобы евреи были благодарны Сталину за создание Израиля — мол, без СССР государства бы не было. Логика та же, что и в остальных имперских нарративах: все «должны падать на колени» перед Москвой. Фактически же Израиль создавали сами евреи, независимо от Сталина. Да, поначалу советская дипломатия действительно поддержала провозглашение государства (в частности, на голосовании в ООН в 1947 году и признанием в 1948-м), — но делал это Сталин из своих геополитических интересов, а не ради еврейского народа или самого Израиля[9]. Благодарность здесь неуместна так же, как неуместно «благодарить» того, кто на короткое время совпал с тобой в интересах, а уже через несколько лет развернул откровенно антисемитскую кампанию («дело врачей», борьба с «космополитами»). Это тот же механизм инструментализации: чужую историю превращают в повод для долга перед империей.

Память как поле гибридной войны

Всё это — часть российской гибридной войны: инструментализация памяти, чтобы дегуманизировать прошлое Украины и представить украинцев неспособными ни к государственному строительству, ни к собственной памяти[5]. Ответом стала государственная концепция мемориализации, созданная украинскими историками: ныне в Бабьем Яру 34 памятных знака — тогда как в советские времена не было ни одного[5].

Корни такого отношения — имперские. Антисемитизм, украинофобия и другие фобии присущи империи: в Российской империи антисемитизм был системным и жестоким — от «черты оседлости», введённой при Екатерине II. Показателен контраст: пока революционная Европа провозглашала права человека, империя их, наоборот, ограничивала[6]. Память о жертвах Холокоста потому и остаётся полем боя, что признание правды о прошлом несовместимо с имперским мифом.

Является ли украинская нация «искусственной»?

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремль повторяет, что украинцев «как нации никогда не было», а «Украину придумал Ленин». Это антиисторично. По оценке историка Игоря Райковского, современная украинская нация возникла в XIX веке — как нормальный европейский модерный процесс: с национальным самосознанием, глубокими историческими корнями и уникальной идеей соборности, которая объединяла разделённые империями украинские земли.

Миф: «нации никогда не было»

Российские оппоненты, замечает Райковский, постоянно доказывают, что украинцев как этноса или нации «никогда не существовало» — а в придачу повторяют, что «Украину придумал Ленин». Ответ историка прямой: это полная чушь человека, который не разбирается в истории. Нации не создаются за короткое время одним деятелем — такого просто не бывает[1].

Что такое нация

Единого определения нации нет — и это хорошо, ведь советская эпоха приучила к «единственно правильной теории», которая отвергала всё остальное. Нация — это сообщество, объединённое рядом критериев (язык, религия, территория и другие), причём разные нации опираются на разные факторы. Но определяющий признак — национальное самосознание: по словам французского мыслителя Эрнеста Ренана, нация — это «ежедневный плебисцит»[2].

Модерная эпоха

Современные (модерные) нации — продукт модерной эпохи. Массовое самосознание больших групп людей стало возможным лишь с индустриализацией, печатью, школами, железными дорогами и газетами; истоки современных наций связывают с Французской и Американской революциями конца XVIII века. Украинская нация формировалась в XIX веке — точно так же, как другие европейские[3]. В этом смысле она не «искусственная» и не «моложе» соседних: все модерные нации возникли примерно в один исторический момент.

Как вообще возникают нации

Упрёк в «искусственности» обычно опирается на наивное представление, будто «настоящая» нация существовала «всегда». Но этнополитология — отдельная наука — говорит иначе. Подходов к определению этноса как минимум полтора десятка, однако главных два. Классический, примордиалистский, рассматривает этнос как сообщество с объективными признаками (территория, язык), хотя чётких границ между этносами провести не может. Ныне же преобладает конструктивистский подход[10]. Между этими полюсами есть и третий, умеренный — который историк Наталья Старченко называет «консерватизмом»: поскольку источниковая база по средневековью за последние десятилетия значительно расширилась, исследователи всё же ищут в средневековье и раннем новом времени реальные корни этноса, не сводя его ни к «вечной» сущности, ни к сугубо позднему «конструкту»[25].

Ключевой тезис этого подхода: нация — явление политическое и модерное. Нации формируются со второй половины XVIII века, условно — от Великой Французской революции. До этого названия «француз», «англичанин», «немец» довольно условны: общества были сословными, и человека определяли его сословие, город или село и подданство монарху, а не «национальность»[11]. Сама же большая общность вроде нации существует прежде всего в сознании людей: мы не знаем лично сорок миллионов украинцев — мы мыслим их как сообщество. По формулировке основателей этих теорий (то самое ренановское «ежедневное» начало), нация — это ежедневный выбор[12].

Отсюда и ответ на миф об «искусственности»: если все модерные нации «сконструированы» в один исторический момент, то упрёк «украинцев кто-то придумал» бьёт одинаково по французам, итальянцам и самим русским. Из этносов нации вырастают в XIX веке; в Западной Европе — преимущественно на политической основе, в Восточной (где господствовали Российская, Австрийская и Османская империи) — на культурной и языковой. У украинцев это шло через язык — от «Энеиды» Котляревского, — а название «украинцы» распространилось именно в XIX веке[13]. Тут ключевую роль сыграла и наука: до начала XIX века украинский считали лишь «малороссийским диалектом» общего «русского» языка, но чешские филологи — Шафарик, Ганка и другие — в начале XIX века доказали, что это отдельный язык, а значит, и отдельный этнос[26]. Иронично, что «искусственность» приписывают именно тому языку, самостоятельность которого первыми научно установили незаинтересованные чужестранцы. Что показательно: российская нация, по оценке автора, до сих пор не сформировалась окончательно — русские не знают, где заканчивается граница России, — тогда как украинская уже сформирована как отдельный народ с собственной территорией[14].

Глубокие корни: казацкий миф

В то же время нация не возникает из ничего. Промоутером украинского национального возрождения XIX века стал казацкий миф — память о Гетманщине. Показательно, что он действовал даже в Галиции, которая казачества не знала: галицкие народовцы облачались в казацкую одежду, возрождая приднепровский символ. По меткому образу Райковского, Шевченко не смог бы «создать» нацию без глубоких корней: дерево без корней обречено[4].

Соборность — спасение от ассимиляции

Отличительная черта украинского возрождения — идея соборности (всеукраинского единства), которая объединяла Галицию (под Австрией) и Приднепровье (под Россией). Это уникальная особенность: понятие «соборность» не имеет прямого соответствия у поляков или словаков. Для украинцев, разделённых между двумя империями, это был способ спасти нацию от ассимиляции — сохранить её как единое целое вопреки государственным границам[5].

Война за идентичность

Нациестроительство никогда не завершается — это тот самый «ежедневный плебисцит». Поэтому и нынешняя война, подчёркивает Райковский, — это прежде всего война за идентичность: украинская национальная идея как часть цивилизованного мира против идеи «русского мира» как возвращения в имперское прошлое[6]. Показательно, что именно царизм — а не только советская власть — вообще запрещал украинский язык. Попытки объявить украинскую нацию «искусственной» — прямое продолжение этой имперской логики.

Не «австрийский штаб», а «Просвита»

Отдельная версия мифа об «искусственности» — будто Украину придумал «австрийский штаб». Историк Игорь Стамбол отвечает на это конкретным примером гражданской самоорганизации — обществом «Просвита». Оппоненты, замечает он, просто не понимают понятия развития: им кажется, что кто-то в определённый момент написал указ — и «появились» украинцы или город Одесса, — тогда как такие процессы разворачиваются годами и десятилетиями[7].

«Просвита» (основана в 1868 году в Галиции, в 1905-м — в Приднепровье) была первой массовой легальной украинской организацией и кузницей национальных кадров. Украинцы сначала объединились в культурно-просветительские общества, приобрели организационный опыт и эволюционировали от общественной организации к политической, а далее — и к государственному строительству 1917 года[8]. Государство здесь выросло снизу, из гражданского движения, а не из чьего-то «штаба».

Иронично, что обвинение в «придумывании» бьёт рикошетом: именно пророссийское галицкое «москвофильство», которое финансировала империя, сконструировало искусственный язык-уродец — «язычие», — на котором его сторонники и сами толком не могли договориться. «Просвита» возникла как раз как низовой противовес этому[9].

«Один народ» — это имперское изобретение, а не природный факт

Тезис «украинцы и русские — один народ» лишь кажется давней истиной; на самом деле это конкретная официальная идеология Российской империи конца XIX — начала XX века: доктрина «триединого русского народа», по которой «русские» состояли из трёх ветвей — великороссов (нынешние русские), малороссов (украинцы) и белороссов (белорусы), но все официально звались «русскими»[15]. То есть формула, которую Путин повторил в статье 2021 года, — не научное открытие, а реанимированный имперский конструкт.

Тут стоит внести и фактологическую поправку к тому, как эту доктрину порой иллюстрируют. Говорят, будто и перепись 1897 года навязывала всем графу «национальность» — «русский»[16]. Перепись действительно исходила из той же триединой логики, но прямой графы «национальность» в ней не было вообще: этничность определяли косвенно — по родному языку и вероисповеданию. И эта деталь работает скорее против имперского нарратива: отдельный «малороссийский» (украинский) язык перепись фиксировала как самостоятельную категорию, то есть даже имперская статистика была вынуждена признать языковую отдельность. (Приписываемая Ленину пометка «великоросс» — иллюстрация доктрины «триединого народа», а не реальной графы переписного бланка.)

Сама же семантика слова «русский» до эпохи наций была не этнической, а вероисповедной: после крещения «русскими» называли людей русской, то есть православной, веры — в этом значении слово встречается даже в тогдашних болгарских источниках[17]. Накладывать на эту доновременную, конфессиональную категорию современное этническое «русские = россияне» — грубая подмена, на которой и держится миф об «одном народе».

Русины: этнографическая группа или «отдельный народ»?

Отдельная версия мифа об «искусственности» работает наоборот — не отрицает украинцев вообще, а пытается отрезать от них часть: мол, закарпатские русины — это не украинцы, а самостоятельный славянский народ. Тут нужна точность, ведь за словом «русины» скрываются две разные вещи, и смешивать их — прямая подмена.

Первое значение вполне реально и ничем не угрожает украинскому единству. «Русин» — это старое самоназвание украинцев: от Руси осталась память, что «русские» — это «русины», и лишь где-то с XVI века параллельно распространяется название «украинцы»; процесс длился долго, и только к началу XX века большинство осознало себя именно украинцами, тогда как рядом ещё жили и «русины», и «малороссы»[23]. На Закарпатье — земле, которая вошла в УССР лишь в 1945 году, а до того переходила из рук в руки и большей частью была в составе Венгрии, — это старое имя просто сохранилось дольше. В этом смысле русины — этнографическая (субэтническая) группа украинцев, как бойки или гуцулы; признавать закарпатскую самобытность никто не отрицает[20].

Второе значение — это уже политический проект. В 1990-х возникло политическое «русинство», которое объявляет русинов отдельным восточнославянским народом, нуждающимся в признании как самостоятельный этнос[20]. Его теоретическую рамку дал канадский историк Павел-Роберт Магочи, который отстаивает тезис о карпаторусинах как отдельной славянской нации; с опорой на неё на Закарпатье в своё время издавали литературу и даже открывали школы на русинском, а сам говор подают как «отдельный язык»[21]. Тут и пролегает граница: одно дело — диалект и региональная идентичность (это факт), совсем другое — конструирование из них «отдельного народа» с политическими требованиями (это проект).

Почему этот проект вызывает настороженность — видно из того, кто его подпитывает извне. Политическое «русинство» активно поддерживает Венгрия — прежде всего правые партии и лично премьер Виктор Орбан; логика прозрачна — обосновать претензии на Закарпатье, которое уже принадлежало Венгрии в 1939–1944 годах[22]. То есть тезис об «отдельном русинском народе» работает не на самих закарпатцев, а как инструмент против украинского территориального единства — по той же имперской логике «разделяй», что и миф об «искусственной нации» в целом.

Показателен и юридический аспект. Русинов как национальное меньшинство законодательно признают Словакия, Польша, Венгрия (да и Сербия, Хорватия, Румыния) — там, где русинские общины живут за пределами Закарпатья. В Украине же их не выделяют в отдельный народ, а считают субэтнической группой украинцев[24]. Парадоксально, но эту «украинскую особенность» оппоненты подают как «притеснение» — хотя речь ровно о том, что государство не признаёт искусственно сконструированной отдельности там, где есть языковой диалект и общая история. Отрицать закарпатскую идентичность не нужно; достаточно не путать этнографическую группу с политическим «отдельным народом» — а именно на этой путанице и держится попытка инструментализировать русинский вопрос.

Государственность — не только XX век

Близкий к мифу об «искусственной нации» упрёк — будто у украинцев «никогда не было государства», а потому и нация ненастоящая. Но это снова наложение позднего юридического понятия государства (сформированного правоведами XIX века) на средневековье. Маркеры раннеклассового государства иные: суверенность правителя, сбор налогов и неплеменное административное деление. По этим критериям государственность на украинских землях возникает уже при княгине Ольге: до неё дань была ненормированной, а Ольга ввела нормированную дань (уроки, погосты) и посадила своих наместников вместо племенных князей — в частности в земле древлян и в Новгороде[18].

Это не новейшая импровизация, а классическая периодизация: ещё в начале XX века Наталья Полонская-Василенко — основательница государственнического направления украинской историографии — в двухтомной «Истории Украины» выделила последовательные этапы украинской государственности (Русь, Галицко-Волынское княжество и далее)[19]. Иначе говоря, непрерывность украинской государственности — предмет давней академической традиции, а не пропагандистская выдумка «в ответ» на кремлёвский миф.

Как Россия переписывает историю в учебниках

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Большинство российских исторических мифов, которые опровергает этот сайт, производится не стихийно — у них есть фабрика. Это государственная система школьного исторического образования, которую Кремль последовательно монополизировал: от разнообразия учебников 2000-х к «единому историко-культурному стандарту» 2014 года (год аннексии Крыма) и единому учебнику Мединского-Торкунова 2023-го. Главная цель этого учебника, по оценке историка Сергея Громенко, — оправдать войну против Украины и переформатировать сознание молодёжи.

История-наука против истории-предмета

Сначала различение, которое делает сам Громенко (соавтор украинских учебников): наука стремится к истине, а школьный предмет истории многофункционален и, наряду с познавательной, несёт воспитательную цель[1]. Вопрос, следовательно, не в том, должен ли учебник «воспитывать», а в том, что именно и в чьих интересах он воспитывает. Российский ответ на этот вопрос и превращает учебник в оружие.

От разнообразия к монополии

При раннем путинизме прямого принуждения к единомыслию не было: выходили разные учебники — от откровенно просталинских (их осуждала либеральная общественность) до либеральных (их критиковали «патриоты» и сам Путин). В 2013 году Путин впервые предложил единый учебник; после публичной критики вместо него в 2014-м появился единый историко-культурный стандарт — показательно, что именно в год аннексии Крыма и войны на Донбассе[2]. Тогда же коалиция «государственников и патриотов» при поддержке государства начала продавливать свою повестку.

Окончательный шаг сделала полномасштабная война. В конце лета 2023 года появился по-настоящему единый учебник Мединского и Торкунова, а остальные готовят к запрету. Сами Мединский и Торкунов учебник не писали — лишь завизировали концепцию; кто главный в паре, видно по тому, чья фамилия повторяется[3].

Реабилитация Сталина

Самый точный «термометр» этих изменений — отношение к советским репрессиям. В 1990–2000-х в том, что репрессии были злом, не сомневался никто; некоторые учебники были подчёркнуто антисталинскими, а один даже сравнивал аннексию Крыма с аншлюсом Австрии нацистской Германией — за что историка Андрея Зубова в 2014 году уволили с должности, и он эмигрировал[4]. Новые же учебники подают советский период позитивно и славословят Сталина.

Зачем: оправдать войну и перехватить молодёжь

Главная — возможно, единственная существенная — причина появления учебника именно в такой редакции, подчёркивает Громенко, это оправдание российской агрессии против Украины[5]. Имперское «великодержавие» здесь лишь фон.

Адресат тоже не случаен. Классическая телевизионная пропаганда на молодёжь уже не действует — она живёт в интернете, а не в телевизоре. Поэтому государство заходит на молодёжь с двух сторон: ставит под контроль Telegram и электронные СМИ (волна арестов администраторов каналов по сфабрикованным «экономическим» обвинениям) и милитаризирует школы и вузы[6].

Отдельный фронт: военная история

Наряду с общими учебниками Россия открыла отдельное направление — военную историю как прямой инструмент мобилизации. По наблюдению военного историка Василия Павлова, после вторжения ограничения сняли: этим руководит тот же Мединский (глава Российского военно-исторического общества), и уже в 2024–2025 годах вышли три новых учебника «Военная история России» для разных классов[7].

Логика нарратива — сварить в единое целое милитарную историю от Московского княжества до современной РФ, хотя эти образования временами воевали между собой. Берётся лишь линия на централизованное государство, стираются национальные особенности (пренебрежительно — о финно-угорских народах, чувашах, мордве), а участие украинцев во Второй мировой просто выбрасывается[8]. Это та же присвоенная «единая» история, что и в переименовании Московии в «Россию».

Всё это подкрепляет международная кампания: к 80-летию «победы» Россия развозила выставки по миру на нескольких языках, где украинцев, белорусов, грузин и прибалтов либо нет, либо показывают «коллаборантами»; краткие переводы учебника распространяют через посольства[9].

Не только школа: академический многотомник Нарышкина

Та же государственная машина работает не только на уровне школы. В 2024 году Институт российской истории РАН и Российское историческое общество начали издавать новейший обобщающий нарратив — «История России» в 20 томах (29 книгах). И показательно, кто возглавляет его редакционный совет: Сергей Нарышкин — формально доктор экономических наук, а фактически директор Службы внешней разведки РФ (с октября 2016 года) и постоянный член Совета безопасности, глава Российского исторического общества с 2012-го, лицо под санкциями ЕС, США и Британии. Сам состав руководства, замечает историк Виталий Дрибныця, разобравший это издание, «внушает большое недоверие»: редсовет завершает академик Чубарьян — тот самый, что писал школьные учебники для старших классов вместе с Мединским[14]. То есть верхушка академического проекта и верхушка школьного — это фактически одни и те же люди, а само издание Нарышкин, по словам рецензента, «с волшебного пенделя» собрал наспех, чтобы закрепить нужные идеологемы уже и в академическом курсе[14].

Методология присвоения здесь та же, что и в переименовании Руси в «Россию», только облачённая в академический аппарат. Издание само цитирует золотое правило — историю государства пишут в его современных границах, — и тут же его нарушает, втягивая в «историю России» всю историю Восточной Европы с центром в Киеве. А центр государственности, как признаёт и сам текст, был вне территории современной РФ: будущие российские земли были окраиной Киевского государства[15]. Приём этот не нов — его ещё в XIX веке метко описал чешский филолог: русские зовут всё восточнославянское «русским», чтобы в итоге всё славянское объявить российским.

Самое красноречивое доказательство — в названии самих разделов. Третья глава 2-го тома называется «Степи Восточной Европы, Северный Кавказ, Крым и Юго-Восточная Прибалтика». Крым — международно признанная территория Украины, оккупированная Россией; вписывать его в «историю России» академики, подчёркивает Дрибныця, не имеют никакого права — ни исторического, ни морального, ни политического[16]. То, что оккупированный полуостров попал в заголовок академического тома ещё до того, как о нём зашла речь в тексте, обнажает саму логику проекта: границы пишут не по истории, а по линии фронта.

Парадоксально, но академический текст порой опровергает собственные же школьные учебники. В издании (с. 246) прямо сказано, что гипотеза о Ладоге как «первой столице Северной Руси» подтверждения не получила, а Новгород со времён княгини Ольги зависел от Киева, — тогда как «первая столица Ладога/Новгород» заложена именно в мединские школьные учебники. Там же (с. 253) признано, что бассейн реки Москвы в X веке оставался «пустынным», а славяне пришли туда поздно[17]. То есть даже под редакцией директора СВР профильные авторы в мелочах ещё не полностью «легли» под антинаучные положения Мединского — и эта щель между академическим текстом и школьным мифом как раз и обличает, где заканчивается наука и начинается пропаганда.

Схема, которую воспроизводят учебники

Учебник не выдумывает нарратив с нуля — он воспроизводит историографическую схему. И показательно, что носители этой схемы проговаривают её механику сами. В уличном диалоге собеседник Виталия Дрибныци, представляющийся дипломированным историком и сторонником «евразийской» концепции, признаёт: украинские учебники воспроизводят схему Грушевского, а его собственная — схему Соловьёва и Ключевского, то есть «историю государства Российского»[10].

Именно отсюда Дрибныця выводит порок российской схемы. Историю государства, замечает он, пишут в тех границах, что сложились на момент написания: когда Соловьёв и Ключевский составляли свою «историю России», территория Украины большей частью была в составе империи — так что схема втянула её в российский нарратив. Украина давно вне этих границ, а схема осталась неизменной[11]. При нормальном географическом принципе написания истории так не делают — а российская схема его нарушает, объявляя частью «своей» истории Русь с центром в Киеве, тогда как будущие российские земли были её периферией[12]. Сам термин «Русь», по наблюдению Дрибныци (он ссылается на различение Бориса Рыбакова «Русь в узком и широком смысле»), начинает накладываться на территории современной России лишь со второй половины XV века — то есть как позднейшая территориальная претензия, а не как исконное самоназвание[13].

Это та же операция присвоения преемственности, что подробно разбирают «Как Русь стала Россией» и «Между Русью и казаками». Школьный учебник — лишь последняя ступень, на которой эта кабинетная схема доходит до ребёнка как «очевидная» истина.

Откуда взялась схема: наука с XIX века против Татищева

Чтобы понять, почему схема именно такая, стоит вспомнить, как она складывалась. В лекции о самых распространённых российских мифах Дрибныця напоминает банальный, но неудобный для Москвы факт: все четыре списка «Повести временных лет» — лаврентьевский, ипатьевский и два новгородских — исторически оказались на территории современной России, так что первыми их «государственно» осмыслять взялись именно русские[18]. А главное — делали это ещё до того, как история стала наукой. Ведь история как дисциплина с критикой источников сформировалась лишь с начала XIX века, после трудов немецкого историка Леопольда фон Ранке; Татищев и Карамзин, бравшиеся толковать летописи раньше, работали ещё донаучно[18].

Дальше уже историки-учёные Соловьёв и Ключевский, видя в летописях династию Рюриковичей, что «осела» в Киеве, вывели идею, будто российская государственность зародилась на берегах Днепра. В пределах границ Российской империи второй половины XIX века это было нормально, подчёркивает Дрибныця, — ненормально то, что так же эти летописи читают сегодня, когда Украина давно вне тех границ[19].

Тонкость, которую легко упустить: разные российские мифы родились в разные эпохи. Имперская историография конца XIX века трактовала восточных славян как единый «русский народ» из трёх племён — великороссов, малороссов и белорусов. А привычный нам миф о «колыбели трёх братских народов» — это уже изобретение советской историографии, которая, парадоксально, отдельность украинцев и белорусов как раз признавала. Современная же российская историография, по наблюдению Дрибныци, скатилась даже ниже советской — к имперской дикости, будто украинского народа не существует вовсе[20]. Это тот самый «откат», что виден и в переименовании Руси в «Россию»: учебник лишь доносит его до школьника как аксиому.

Что это значит

Российские исторические мифы — не набор случайных ошибок, а продукт государственной машины, которая ежегодно выходит на новое поколение через школу. Понимать, как работает эта фабрика — единый учебник, историко-культурный стандарт, реабилитация Сталина, — значит видеть источник самих мифов, а не только их последствия. И видеть, что эта образовательная политика прямо обслуживает войну.

Карпатская Украина 1939: государство, которое раздавили

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Тезис «у украинцев никогда не было собственного государства» разбивается о конкретный факт: 15 марта 1939 года в Закарпатье провозгласили независимость Карпатской Украины — с Сеймом, Конституцией и президентом Августином Волошином. За считанные дни её раздавили Венгрия и нацистская Германия. Историк Роман Официнский прямо сравнивает это с тем, что Россия делает с Украиной сегодня.

Автономия, которую начали кроить

Карпатская Украина возникла как автономия в составе Чехословакии; правительство возглавил Августин Волошин — священник, педагог и государственный деятель. Уже осенью 1938-го её начали кроить: Первый Венский арбитраж (2 ноября 1938) по решению арбитров — нацистской Германии и Италии — отдал Венгрии часть территории, в частности Ужгород, Мукачево и Берегово[1]. Официнский проводит прямую параллель: великие державы, делящие за столом чужую землю, — «нечто похожее мы видим в отношении Украины» сегодня.

Карпатская Сечь

Автономию нужно было защищать — венгерские и польские диверсанты вели операции вдоль границы. Для обороны возникла Карпатская Сечь: легальная парамилитарная общественная организация, формировавшаяся преимущественно из молодёжи[2].

Независимость: 14–15 марта 1939

Развязка наступила вместе с крахом Чехословакии. Когда 14 марта 1939 года Гитлер приказал оккупировать Чехию, а венгерские войска пошли в наступление, премьер Волошин в тот же вечер провозгласил независимость Карпатской Украины по радио из Хуста. На следующий день, 15 марта 1939 года, в Хусте собрался Сейм, который провозгласил суверенитет, принял Конституцию и избрал Волошина президентом[3]. Выборы перед этим проходили под международным наблюдением — за ними следили десятки журналистов.

Оборона и предательство «гарантов»

Волошин распорядился обороняться: чехословацкая дивизия (около 20 000) могла дать отпор, но против неё Венгрия бросила 40-тысячную группировку. Из Праги же поступил приказ об эвакуации. А Германия — формальный гарант территориальной целостности — встала на сторону Венгрии[4]. Сопротивление подавили за несколько дней. Демократически избранное государство раздавили не в открытом бою, а по сговору великих держав.

Что это значит

Карпатская Украина просуществовала недолго — но она была: с парламентом, конституцией, президентом, армией и волей к независимости. Это прямое опровержение мифа, будто украинцы «не способны к государственному строительству». А способ, которым её уничтожили — молчаливое дозволение сильных на аннексию более слабого, — остаётся болезненно узнаваемым и спустя восемьдесят лет.

КГБ против украинской диаспоры: «активные мероприятия»

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российская дезинформация против украинцев — не изобретение 2014 года. Ещё во времена холодной войны советские спецслужбы вели против украинской диаспоры в Канаде и США спланированные «активные мероприятия»: навязывали советскую версию истории, ссорили общественных лидеров сфабрикованными вбросами и внедряли агентов в диаспорные организации. Этапы этого «разложения» КГБ прописал в секретной инструкции ещё в 1962 году.

Диаспора, которая беспокоила Москву

После Второй мировой войны украинская диаспора существенно окрепла — особенно в Канаде, где она насчитывала около миллиона человек. Послевоенная волна эмиграции была политической: приехали образованные люди, учёные, которые не видели для себя будущего при большевистском режиме. Несмотря на внутренние разделения на конкурирующие течения, перед лицом Москвы община объединялась — и именно это единство настораживало советскую власть[1].

«Разложение»: инструкция 1962 года

Ответом стала целенаправленная операция. С конца 1950-х КГБ разрабатывает мероприятия по «разложению» украинской диаспоры, а в 1962 году под грифом «секретно» выходит работа полковника Бориса Шульженко, заместителя председателя КГБ УССР, прописывающая этапы этого «разложения»[2]. Речь шла не об отдельных эпизодах, а о системной, задокументированной политике.

Три «активных мероприятия»

Сам термин — «активные мероприятия» — кагэбэшный, и он не исчез по сей день. По Сиромскому, они шли по трём направлениям[3]:

Навязывание советской трактовки событий — и прошлых, и текущих.
Сеяние раздора между лидерами общины через сфабрикованные вбросы: ложное обвинение кого-либо в краже или недостойном поступке. Даже после опровержения, как замечает историк, «осадок остаётся».
Инфильтрация агентов КГБ на влиятельные позиции в украинских организациях — Комитете украинцев Канады, Украинском конгрессовом комитете Америки, — чтобы изнутри провоцировать конфликты и продвигать идею «культурного обмена» с СССР вместо политического сопротивления.

Что это значит

Приёмы, которые сегодня называют «российской гибридной дезинформацией», имеют долгую советскую родословную. Сфабрикованный компромат, раскол сообществ изнутри, агенты влияния, навязывание «правильной» версии истории — всё это КГБ системно применял против украинской диаспоры ещё полвека назад. Понимать эту преемственность важно: современные российские операции — не импровизация, а продолжение старой, хорошо отработанной школы активных мероприятий.

Культ «Великой Победы»

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российское «9 мая» давно перестало быть днём памяти о погибших. По оценке историка Яны Примаченко, это милитарная квазирелигия — культ «Великой Победы», занявший в советско-российском сознании место «бога», вакантное после смерти Сталина. Путин стремится стать «новым Сталиным», а культу нужен враг-нацист — поэтому «нацистов» нашли в Украине. За этим культом — не уважение к человеку, а отношение к нему как к ресурсу.

Победа как квазирелигия

Историческая политика — это использование прошлого государством: чтобы мобилизовать избирателя, оправдать внешнюю политику, выставить «исторические счета». С 2014 года история стала горячей темой международной политики, и Путин активно апеллирует к ней, чтобы оправдать имперскую экспансию[1].

Самый яркий пример — российский культ Победы. Примаченко описывает его как милитарную квазирелигию: построенный в 2020 году главный собор вооружённых сил РФ имеет вместо библейской — цитату Суворова «Бог есть Победа», а против его освящения возражали даже священники[2]. Логика культа проста: после Второй мировой «богом» советского пантеона стал Сталин; когда он умер, а Хрущёв не захотел занять это место, вакансию заполнила «Великая Победа» — новое божество.

Как конструировали сам праздник

Что культ Победы построен, а не возник естественно, видно уже из истории самого праздника. В советские времена 9 мая до 1965 года вообще не было выходным и не отмечалось парадами — это был обычный рабочий день[16]. Как замечает Виталий Дрибныця, центральным советским праздником тогда было 7 ноября (день «Октябрьской революции»), но он постепенно терял популярность — и государству понадобился заменитель. Живая память ветеранов, которые и до того собирались 9 мая неформально, стала удобной основой: при Брежневе в 1965 году появились официальные парады на Красной площади, а день сделали нерабочим[17]. То есть популярный «всенародный» праздник — это продукт позднесоветской исторической политики, а не непрерывная традиция с 1945 года.

Сюда же ложится и современная акция «Бессмертный полк». Дрибныця подчёркивает, что она появилась не случайно[18] — и это действительно так, хотя конкретная атрибуция в видео неточна: «Бессмертный полк» — не брежневское изобретение, а инициатива журналистов Томска 2012 года, которую государство перехватило и превратило в масштабную управляемую акцию уже в 2015-м. Суть от этого не меняется: и парады, и «полк» — сконструированные инструменты, а не органическая народная память.

А зачем современной России так цепляться именно за 9 мая, Дрибныця объясняет через нациестроительство. Становление нации обычно идёт вокруг объединяющих мифов (украинская нация, скажем, сплачивается вокруг мифа о казачестве). Российская же нация, по его наблюдению, до сих пор не сформирована как политическая — она складывалась как имперская, без выраженного национального ядра, поэтому вынуждена цепляться за внешние мифы, и таким мифом стало 9 мая. Вторая функция — подготовка к агрессии: взяв на себя роль «победителей», Россия выводит из неё якобы право делать что угодно с соседними народами[19].

Путину нужны «нацисты»

Отсюда — прямая линия к войне. Путин стремится стать «новым Сталиным», но чтобы взойти на этот олимп, нужно победить «мифических нацистов». Где их взять? Их «нашли» в Украине — и так появилось оправдание вторжения[3].

Важна и природа этого культа. Это культ смерти, выстроенный вокруг братских могил: в России человек — ресурс, как нефть или газ, который государство мобилизует для своих нужд. Показателен контраст: немцы идентифицировали и хоронили своих павших поимённо, а советская традиция оставила безымянные братские могилы[3]. То же отношение к собственным солдатам видно и в нынешней войне.

Машина исторической политики — и честность к собственным мифам

Историческая политика работает на трёх уровнях: публичном (музеи), дидактическом (школьные учебники) и аналитическом (научная история). Первые два — прямые инструменты государства[4].

Здесь стоит подчеркнуть принципиальное: настоящий историк опровергает мифы независимо от их происхождения. Российские мифы отрицают само существование украинской идентичности, языка и истории. Но Примаченко честно отмечает, что бывают и национальные украинские мифы — например, легенда о «расстрелянных кобзарях», которая не имеет архивного подтверждения, хотя и живёт в фольклоре как ответ на реальный террор Голодомора[5]. Опровержение мифов — профессия, а не избирательное оружие.

Догматы, ритуалы, иконы

Как выглядит этот культ вблизи, подробно показывает историк Игорь Щупак. Подобно любой религии, «Великая Отечественная война» опирается на догматы — «факты», которые принимают на веру, а попытки опровержения наталкиваются на агрессию. Среди них — Зоя Космодемьянская, пионеры-герои и хрестоматийные «28 панфиловцев»: миф о 28 героях, якобы остановивших немецкие танки под Москвой, исторически такой же выдуманный, как мифологизированные «битвы» Александра Невского[7].

Догматы обрастают ритуалами-фетишами. Георгиевская лента (на самом деле советская гвардейская) используется уже не для памяти, а для пропаганды новой войны — её лепят на водку, конфеты, маникюр, даже на немецкий Mercedes. «Бессмертный полк» тоже сделан цинично: портреты покупают в супермаркете накануне 9 мая, а после акции выбрасывают[8].

А религиозные образы культа — буквальные: икона для присяги российских десантников изображает Сталина в роли Иисуса в окружении «апостолов». Это «победобесие» проникало и в Украину: в 2016 году, уже после начала войны, в киевском метро «Арсенальная» женщина в советской форме с такой иконой пропагандировала «русский мир»[9].

«Великая Отечественная»: термин, скрывающий 1939 год

Сам культ держится на подмене названия. Автор проекта Vox Veritatis Виталий Дрибныця в радиоинтервью выделяет три сквозных российских мифа о войне: что «Великая Отечественная война» — это отдельная война от Второй мировой; что в 1939–1941 годах СССР не совершал никакой агрессии в Восточной Европе; и что во Второй мировой победил исключительно СССР[10]. Первый миф существует не случайно: отсчёт от 22 июня 1941 года маскирует то, что Вторая мировая началась 1 сентября 1939 года нападением Германии на Польшу — а 17 сентября в Польшу вошла и Красная армия. Великобритания и Франция объявили войну Германии уже 3 сентября 1939 года: «Великая Отечественная» выносит за скобки почти два года, когда СССР был не жертвой, а соучастником передела Европы[11].

Это не метафора. СССР и Третий рейх совместно разделили Польшу по пакту Молотова — Риббентропа, провели совместный парад в Бресте (с советской стороны — комбриг Семён Кривошеин), а Сталин в телеграмме Гитлеру в конце сентября 1939 года писал о «дружбе, скреплённой кровью». Дальше были Бессарабия, Северная Буковина и аннексия стран Балтии — то, что Дрибныця называет «обычным разделом Европы между двумя хищниками»[12]. Термин «Великая Отечественная» нужен культу именно потому, что стирает этот период и превращает агрессора в освободителя — подробнее о самом пакте см. «Пакт Молотова–Риббентропа».

Что это не случайная речевая привычка, а сконструированный концепт, видно из того, как по-разному развивалось название по две стороны границы. В интервью «Интеру» Дрибныця, сам преподававший историю с 1991 года, прослеживает эволюцию украинских учебников: сперва, до первых собственно украинских изданий 1992–95 годов, пользовались советскими, где господствовала «Великая Отечественная»; потом постепенно перешли к концепции Второй мировой, в которой «Великая Отечественная» — лишь часть; были попытки назвать её «немецко-советской войной», а ныне утвердился европейский взгляд на Вторую мировую в целом[20]. В России же произошло обратное: попытки 1990-х отойти от советского концепта закончились ничем, и там вернулись к версии, что «Великая Отечественная» — отдельная война, где СССР лишь оборонялся, а оккупацию Восточной Европы 1939–41 годов полностью оправдывают[21]. Сам концепт, подчёркивает Дрибныця, изначально придумали именно для того, чтобы перебить в массовом сознании факт совместного с Гитлером старта войны.

Власовская лента под флагом Победы

Та же логика «соединения несоединимого» проступает в главном фетише культа — георгиевской ленте. Кроме того, что она выдаёт себя за старую имперскую (а на деле является советской гвардейской), Дрибныця указывает на ещё более острое противоречие: чёрно-оранжевая лента была символом армии Власова — коллаборационистских формирований, воевавших на стороне вермахта, которых советская армия старалась даже в плен не брать, а уничтожать как предателей на месте. В итоге современная Россия соединила в одном ритуале культ красного флага Победы и символику тех самых коллаборантов, против которых якобы воевала[22]. Когда на это указать русским, замечает Дрибныця, они упорно не хотят даже слышать и убеждают себя, что лента «из Первой мировой». Это соединение несовместимого — характерная черта современного рашизма: культ победы над нацизмом спокойно уживается с возрождением коллаборантской символики.

«Второй фронт»: ещё один советский фрейм

Тот же принцип — название, переписывающее реальность, — работает и в мифе о «Втором фронте». В советской (и нынешней российской) историографии «вторым» называют высадку союзников в Нормандии 6 июня 1944 года, будто до неё Запад не воевал. Но Великобритания — участник войны с сентября 1939 года, и ни в одной англо-американской историографии Нормандию «вторым фронтом» не называют: это сугубо советский термин[13]. Логика проста: вслед за Сталиным «первым фронтом» считали лишь советско-немецкий, а боевые действия в Северной Африке, Италии, на Тихом океане и в Атлантике для Сталина фронтами не были — поэтому открытие Нормандии подавали как его личную заслугу, что он наконец «дожал» союзников[14].

Масштаб западных операций это опровергает. Высадка в Сицилии (операция «Хаски», 10 июля 1943 года) была по численности десанта первого дня даже больше Нормандии — около 180 тысяч против 156 тысяч (Дрибныця осторожно оценивает сицилийский десант примерно в 150 тысяч). Итальянская кампания устранила режим Муссолини и оттянула немецкие дивизии с других театров[15]. Вывод историка прямой: Вторую мировую выиграла антигитлеровская коалиция, а не «исключительно СССР», — и этот факт прямо разрушает краеугольный камень культа «Великой Победы». Контекст самой войны — в статье «Вторая мировая война».

Что это значит

Культ «Великой Победы» — не память, а политическая технология: он делает прошлое топливом для нынешней войны. Симптоматично, что Украина в 2023 году отменила советское «9 мая» и вернулась к европейской традиции — Дню памяти 8 мая[6]: отказ от культа победы в пользу памяти о жертвах — это и есть граница между инструментализацией истории и уважением к ней.

Между Русью и казаками: литовско-польская эпоха

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремлёвская схема «от Киевской Руси — сразу к России» вычёркивает несколько столетий. На самом деле после Руси украинские земли XIV–XVI веков принадлежали не Москве, а Великому княжеству Литовскому и Польскому королевству — с европейским правом и самоуправляющимися городами. ВКЛ и Москва конкурировали за русское наследие, и эти земли Москва добывала войной, а не наследованием. То же и с казацким государством: Москва была лишь одним из возможных сюзеренов (наряду с османским султаном), а Гетманщину и Сечь в конце концов демонтировала указами Екатерины II — отсюда и мифы вроде «Киева за четыре воза серебра».

Не Москва, а Центральная Европа

После середины XIV века украинские земли вошли не в московское, а в центральноевропейское политическое пространство. Галиция и часть Подолья отошли к Польскому королевству (с 1434 года оформлены как Русское и Подольское воеводства), а Волынь, Киев, Чернигов и Восточное Подолье — к Великому княжеству Литовскому; юг и восток оставались под властью Золотой Орды[1]. Это было живое, осваиваемое пространство со своей администрацией — а не «пустота» между Русью и Россией, как подаёт имперский нарратив.

Литва и Москва: соперничество за русское наследие

Великое княжество Литовское было в значительной мере русским по культуре государством (русский язык, русское правовое и культурное наследие). И именно за эти русские земли ВКЛ соперничало с Великим княжеством Московским. Конфликт был настолько острым, что в начале XVI века Литва потеряла около трети территории в результате ряда проигранных войн с Москвой; даже династические браки между правителями этого не уладили[2].

Отсюда ключевой вывод: Москва не «унаследовала» русские земли — она добывала их войной, конкурируя с Литвой. Это разрушает миф о Москве как единственной естественной наследнице Руси (подробнее — «Как Русь стала Россией»).

Шляхта как политическая нация

Политической нацией эпохи была шляхта: именно она решала главные вопросы, тогда как крестьянство и мещанство почти не имели голоса. Общество было сословным, однако не вполне закрытым — существовала определённая мобильность: часть львовских мещан, например, сумела перейти в шляхетское сословие[3].

Европейское право и правовой плюрализм

Украинские земли жили по европейскому праву. Вислицкий статут стал основой «коронного права» для Русского и Подольского воеводств, а города пользовались магдебургским правом. Более того, здесь царил впечатляющий правовой плюрализм: в Каменце-Подольском одновременно действовали три городские юрисдикции — магдебургская, русская и армянская, — каждая со своим правом в пределах одного города[4]. Это европейский, многоэтничный правовой уклад за столетие до того, как появилась «Россия».

Не пустота, а преемственность элиты

Почему же этот период так легко выставить «провалом»? Потому что источников о нём немного — и именно на этой нехватке паразитирует имперская схема. Как замечает историк Сергей Олефир, до середины XIII века существовала Русь-государство; с приходом монголов на исторических картах Украины появляются Литва, Польша и Московия — а собственная государственность будто исчезает, и о XIV–XVI веках «мы точно не можем сказать, что там было», поскольку не хватает письменных источников[5].

Но преемственность даёт не государство, а элита. Русская элита никуда не делась — она начала служить новым сюзеренам (литовским, польским), оставаясь на месте: роды Рюриковичей продолжали править, как в Европе чужеземные династии правили местными землями (пример — немецкие династии на британском престоле). Если смотреть не на герб государства, а на эту элиту и население XIV–XVI веков, то видно продолжение — сначала общеславянское, а далее уже собственно украинское[6]. Это та самая почва, из которой вырастет казачество, — а не «ничья земля» между двумя «Русями».

Как переписывали этикетку, а не суть

Показательно, насколько механически имперская схема въелась даже в музейные подписи. Олефир вспоминает конкретный случай: советские музейные таблички были насквозь россияцентричны — в начале 2000-х они ещё рассказывали о «формировании российского централизованного государства XIV–XVI вв.» на украинских землях. Позднее таблички переделали — но часто просто заменили слово «российское» на «украинское»: теперь посетитель читает о «формировании украинского централизованного государства XIV–XVI вв.»[7]. Замена этикетки без изменения ложной рамки оставляет ту же ошибку: на украинские земли этого периода накладывают анахроничную схему «централизованного государства», тогда как на самом деле они жили в других политических и правовых системах — Великого княжества Литовского и Польского королевства с европейским правом.

Казачество: не «выход», а поиск места в Европе

Из этой европейской почвы и выросло казачество — и его государство тоже возникло не как «воссоединение с Россией», а в речьпосполитской системе. Хмельниччину 1648 года современная историография описывает как «казацкую революцию»: казачество не собиралось выходить из состава Речи Посполитой, а искало себе место в её политической структуре — право на самоуправление, чтобы польская власть не вмешивалась в подконтрольные казачеству земли[8]. По Зборовскому миру 1649 года фактически возникло казацкое государство — Войско Запорожское; после поражения под Берестечком (1651) права казачества урезали[9].

Далее сработала чисто европейская логика вассально-сеньориальных отношений: если сеньор не защищает интересы вассала, вассал вправе перейти к другому сеньору. Такого сеньора нашли в лице московского царя Алексея Михайловича (Мартовские статьи 1654 года) — но могли найти и в лице османского султана: Хмельницкий действительно принял османское верховенство (1651), и султан (Мехмед IV) признавал его как вассального правителя по молдавскому образцу[10]. То есть Москва была одним из нескольких возможных сюзеренов, а не «естественным центром притяжения»; подробнее о самом акте — в статье «Переяслав 1654».

Раздел по Днепру и миф о «купленном Киеве»

Военное соперничество за казацкие земли длилось до 1686 года — так называемого Вечного мира, который разделил украинские земли по Днепру: левый берег отошёл Московии, правый — Речи Посполитой[11]. Сюда же крепится распространённый российский троп: мол, «Киев купили у поляков за четыре воза золота-серебра». Дрибныця объясняет механизм: Киев лежит на правом берегу и должен был отойти Польше, но Москва договорилась о компенсации — и оставила город себе[12].

Реальность ещё меньше похожа на «покупку», чем даже в этом пересказе. Киев был под московской властью уже с Андрусовского перемирия 1667 года (формально «временно»), а Вечный мир 1686-го лишь закрепил его за Москвой навсегда — за денежную компенсацию Речи Посполитой (около 146 тысяч рублей), причём польский сейм этот договор так и не ратифицировал. «Четыре воза золота» — фольклорная формула, а не факт: речь о дипломатической компенсации в рамках мирного договора, а не о базарной сделке, в которой город можно «купить».

Два разных государства, а не «беглые крепостные»

Имперский нарратив сводит казачество к ватаге «беглых крепостных» — и затирает, что речь шла о двух отдельных государственных структурах. Войско Запорожское (север — Киевщина, Черниговщина, Житомирщина) существовало как государство с 1649 по 1764 год; Войско Запорожское низовое, то есть Запорожская Сечь (юг), — отдельная территория и устройство, с середины XVI века до 1775-го. Обе ликвидировала Екатерина II[13]. Последнего кошевого атамана Сечи Петра Калнышевского сослали на Соловки, где он прожил до глубокой старости (по традиционным оценкам — около 112 лет); а на Гетманщине упразднили сам титул гетмана при Кирилле Разумовском, ликвидировали полково-сотенное устройство и вывезли документы в Петербург[14].

Советская историография действительно делала упор на побеги крестьян от крепостничества — и такое было. Но это лишь часть картины: Сечь формировалась прежде всего как военно-сословная общность (её костяк составляла мелкая шляхта, а уже потом туда бежали мещане и крестьяне) с выборными урядами — своеобразной «демократией раннего нового времени»[15]. Это не «дикая степь беглецов», а самоуправляющаяся структура европейского типа — тот самый правовой ген, что и магдебургские города, и речьпосполитская шляхетская традиция.

Казачество было полноценным сословием с собственными правами и обязанностями. Реестровый казак платил государству не деньгами, а «налогом крови» — он воевал и за это освобождался от прямых налогов и общегосударственных повинностей, ложившихся на дворянство и мещан; вдобавок казак имел экономические привилегии (винокурение, корчма, векселя), а земля с «казацкого грунта» не могла переходить к неказацкому владельцу[26]. Это не «вольница», а юридически оформленное сословие раннемодерной Европы.

Сама же Сечь не сводилась к укреплённому лагерю. Наряду с собственно Сечью (военным лагерем без женщин) существовала подконтрольная ей территория с хуторскими хозяйствами — зимовниками, где зажиточные казаки заводили семьи; внутри казачества шло заметное социальное расслоение — от очень богатых хозяев до «голытьбы», нанимавшейся к ним. Казаки жили с промыслов (соль, поташ — составная часть пороха, охота, рыба), то есть вели настоящее хозяйство, а не только воевали[28]. После ликвидации Сечи в 1775 году часть запорожцев переселилась на Кубань, а часть — в Османскую империю, где религиозно толерантная власть не считала православных врагами; Задунайская Сечь просуществовала там аж до 1828 года[27]. То есть казачество не «растворилось» после указа Екатерины II — оно продолжило существовать ещё полвека за пределами империи.

Военная революция: почему Гетманщина не «отстала»

Отдельный имперский упрёк — будто казацкое государство было «архаичным» рядом с «модерной» Россией. На самом деле Гетманщина была частью того же общеевропейского процесса, который историки называют Военной (милитарной) революцией. Концепт сформулировал британский историк Майкл Робертс, исследуя Восьмидесятилетнюю войну Нидерландов против Испании: ключом стала смена военных технологий — огнестрельное оружие и артиллерия ликвидировали монополию рыцарской кавалерии, выдвинули на первый план пехоту и артиллерию и сломали старую феодальную военную систему[18].

Новые армии были страшно дороги — и ради них монархи перестраивали всю государственную машину: налоги, администрацию, устройство. Самые успешные государства централизовали налоги, ликвидировали налоговые иммунитеты сословий и даже «доили» церковь через секуляризацию; этот тип историки назвали фискально-милитарными государствами (образец — Британия, отчасти Швеция)[19]. Именно в этом контексте рушится миф об «органической» мощи России: её военное лидерство — следствие Петровских реформ под нужды Северной войны, которая и «вытянула» Московское царство из самоизоляции и породила империю[20]. То есть и здесь мощь добывалась реформой и войной, а не «наследовалась».

Гетманщина тоже была милитаризованным государством: на самообеспечении держалось казацкое войско, а параллельно гетманы создали постоянную наёмную армию за государственный счёт — со специальными налогами и повинностями, с назначаемыми (не выборными) полковниками — классическую профессиональную армию[21]. Вывод Сокирко: Гетманщина была полноценной участницей военной революции, но «в поезд не успела сесть» — ехала в нём, да сошла преждевременно, не достроив эффективной профессиональной армии, и это стало одной из причин потери государственности[22].

Это не «второсортность», а наоборот — феномен рекордной скорости: элиту и государство Гетманщина построила примерно за 50 лет, тогда как Литве или Польше на подобное понадобилось 150–200 лет[23]. И даже после демонтажа автономии её «гены» оказались живучими: сформированные Гетманщиной социальные и культурные структуры перетекли в XIX век, и Российская империя не смогла их вытравить[24].

Полтава и «осень Гетманщины»

Демонтаж этой государственности растянулся на всё XVIII столетие. Переломным моментом стала Полтавская битва 1709 года: на фоне общеевропейской «моды на абсолютизм» столкнулись две сильные фигуры — Пётр I и гетман Мазепа, — и каждый стремился сделать свою власть абсолютной. Поражение Мазепы (в союзе с Карлом XII) положило крест на украинской автономии; шире это был крах вассально-сеньориальных отношений раннего нового времени и утверждение централизованных государств[16] (об этом эпизоде — статья «Измена» Мазепы).

Демонтаж бил прежде всего по выборности — сердцевине казацкого устройства. Уже после Мазепы Пётр I отверг победителя выборов Павла Полуботка как «слишком хитрого человека» и навязал выгодного себе Ивана Скоропадского; затем сенат и императорский кабинет начали прямо назначать полковников — нередко сербских офицеров, которые не знали местных традиций и были обязаны властью императору, а не общине. Этой теме историк Виктор Горобец посвятил отдельную монографию — «Присмерк Гетьманщини»[25]. Так договорную, выборную власть постепенно подменяли назначением сверху.

Далее наступила «осень Гетманщины»: при последнем гетмане Кирилле Разумовском автономия была уже скорее «игрой в независимость» — пока Петербург дозволял. Когда к власти пришла Екатерина II, выбор стал жёстким: отказ от гетманской власти или казнь. Примечательно, как завершилась судьба казацкой верхушки: казацкую старшину приравняли к российскому дворянству — достаточно было документально доказать свой чин, и бывший сотник или полковой судья становился имперским дворянином[17]. Часть украинской элиты интегрировалась в империю, которую и сама строила, — а казацкая государственность исчезла с карты.

Что это значит

Между Русью и современной Украиной — не «провал», а сплошная преемственность: литовско-польская эпоха, из которой выросло казачество, и казацкая эпоха, которую Москва демонтировала войной и указами, а не «унаследовала». Украинские земли всё это время были частью Европы — с собственной элитой, европейским правом, самоуправляющимися городами и выборным казацким государством. Именно эту преемственность и именно тот факт, что Москва была лишь одним из нескольких возможных сюзеренов, а не «естественным центром», стирает схема «Русь = Россия». А мифы вроде «Киева за четыре воза серебра» — это попытка задним числом превратить завоевание и дипломатический торг в нечто «естественное и законное».

Является ли Украина «нацистским государством»

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российская агрессия 2022 года официально оправдывалась «денацификацией» — то есть тезисом, что Украина будто бы нацистское государство. На уровне государства это опровергается одним проверяемым фактом: Украина — одна из немногих стран, где нацизм запрещён законом. Пакет декоммунизации 2015 года приравнял и запретил пропаганду и символику обоих тоталитарных режимов — нацистского и коммунистического. Государство, которое законом запрещает нацистскую идеологию, по определению не является нацистским.

Миф

«Денацификация» — слово, которым Кремль обозначил одну из целей вторжения. За ним стоит тезис, что Украина — нацистское государство, управляемое нацистами, а значит, нуждается в «очищении» извне. Это утверждение о государстве: о его устройстве, праве и официальной идеологии. Именно на этом уровне его и следует проверять — и именно здесь оно распадается.

Факт: нацизм запрещён законом

В украинском законодательстве действует прямой запрет нацистской (и коммунистической) символики и пропаганды[1]. Его ввёл принятый 9 апреля 2015 года закон из пакета декоммунизации. По нему нельзя публично демонстрировать символику обоих режимов, исполнять их гимны, называть их деятелями улицы и площади[2]. Конституционный Суд Украины впоследствии признал этот закон соответствующим Конституции.

Здесь важна точность формулировки. Приравнять два режима в запрете — не значит объявить их тождественными; это значит, что оба поставлены вне закона[2]. Государство не может одновременно законодательно запрещать нацизм и быть нацистским — это прямое логическое противоречие.

Почему запрещены именно оба режима

Запрет не симметричен случайно — у него есть историческая основа. Украинский народ пострадал от обоих тоталитаризмов: от коммунистического (голод 1921–23, Голодомор 1932–33, послевоенный голод 1946–47, десятилетия репрессий) и от нацистского (немецкая оккупация принесла массовую смерть)[3]. Поэтому государство осуждает и запрещает и ту, и другую идеологию — как два опыта истребления собственного населения, а не один.

Что это значит

Обвинение в «нацизме государства» легко проверить на уровне государства — по его законам. А они говорят обратное: нацистская идеология и символика в Украине под запретом, наравне с коммунистической. Попытки спасти тезис, перенеся спор на отдельные исторические фигуры или символы, его не спасают: они касаются уже не устройства государства, а оценок прошлого — отдельного и сложного вопроса, который не делает современную Украину «нацистской». «Денацификация» страны, где нацизм запрещён законом, — не цель, а пропагандистское прикрытие агрессии.

«Освобождение» Европы Красной армией

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Советский — а ныне российский — культ «освобождения» Европы 1945 года изображает Красную армию исключительно как освободительницу. Историк Александр Гогун, опираясь на документы, показывает иную картину: «освобождение» — некорректный термин, ведь СССР сам был государством тотальной несвободы; на самом деле речь шла об оккупации и санкционированном сверху ограблении. «Репарации» на практике означали массовый демонтаж промышленности — около 5500 предприятий, — настолько беспощадный, что против него протестовали даже новые коммунистические правительства.

Миф

Стержень советского культа Победы — образ Красной армии, которая «освободила» Европу от нацизма и принесла народам свободу. На этом образе строится и современная российская риторика. Но само слово «освобождение» Гогун считает некорректным для этих событий: в нём заложена «свобода», а Советский Союз был страной сплошной несвободы — освободить в другое рабство не значит освободить. Поэтому как историк он избегает термина «освобождение» применительно к действиям Красной армии и пишет нейтрально — «заняла», «взяла»[1].

Показательно, что этот оттенок понимал и сам Сталин. За города, которые были жертвами нацистской оккупации, давали медаль «за освобождение Праги», «за освобождение Варшавы», а за немецкие или союзные Гитлеру — «за взятие Будапешта»[2]. Разница в наградах выдаёт разницу в сути действий.

Ограбление, санкционированное сверху

Материальное положение занятых территорий ухудшалось сразу. До декабря 1944 года Сталин попустительствовал грабежам и отчасти изнасилованиям — по свидетельствам, даже упрекал югославских коммунистов в «неуважении» к Красной армии. А постановление Государственного комитета обороны № 7054 от 1 декабря 1944 года, формально направленное против незаконного использования трофейного имущества, по сути предписывало отдавать награбленное «нуждающимся офицерам»[3]. В мае–июне 1945-го Сталин освободил возвращавшихся домой солдат от таможенного досмотра — масштабная операция по вывозу ценностей, золота и драгоценностей[4].

«Репарации» как демонтаж

Самым большим по объёму было изъятие промышленности под видом репараций. Их платили четыре государства — Германия, Финляндия, Румыния и Венгрия, — хотя Финляндия и Румыния сами были жертвами неспровоцированной советской агрессии. Под маркой «германского имущества» забирали что угодно: демонтировали около 5500 предприятий (так же в Маньчжурии и Северной Корее)[5]. Демонтаж нередко был настолько нерасчётливым, что целые производственные линии оказывались на свалке — о чём свидетельствуют мемуары, которые приводит Гогун.

Безоглядность реквизиций возмущала даже новые просоветские правительства. 10 июля 1945 года глава Польши Болеслав Берут писал Маленкову, что советские трофейные команды в переданной Польше Восточной Пруссии демонтируют железные дороги и электрооборудование, парализуя местное хозяйство без всякой пользы для СССР[6]. Каноничный академический труд о советской зоне оккупации — «The Russians in Germany» Нормана Наймарка — описывает то же самое как систему, а не единичные эксцессы.

Что это значит

«Освобождение» — слово, скрывающее суть события под моральным знаком. Красная армия действительно положила конец нацистской оккупации — но то, что она принесла взамен, не было ни свободой, ни благополучием: оккупация, демонтаж экономики, насилие. Различать «разгром нацизма» и «освобождение народов» здесь принципиально: первое произошло, второе — пропагандистский ярлык, который и сегодня питает российский культ Победы.

Постправда: когда эмоции важнее фактов

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. «Постправда» — не просто очередная ложь, а ситуация, когда эмоции важнее фактов. Это не случайность, а описанный ещё в 2004 году феномен — и одновременно главный механизм российской пропаганды, которая действует не аргументами, а чувствами и непроверяемыми «готовыми фразами».

Что такое постправда

Постправда (post-truth) — это, по определению Оксфордского словаря, ситуация, когда люди реагируют не на факты, а на эмоции. Термин ввёл писатель Ральф Кейс ещё в 2004 году в книге «Эра постправды»[1]. Важно: постправда — не обычная ложь. Это «коктейль» правды и лжи, интерпретаций и инсинуаций, который влияет не силой аргументов, а силой чувств. Поэтому её так трудно опровергнуть: она не предлагает проверяемого утверждения, которое можно показать ложным.

Оружие российской пропаганды

Именно на этом механизме строится российская пропаганда. По наблюдению Маклюк, российская сторона «заряжена на эмоции», на готовые фразы, которые практически невозможно проверить[2]. Подмена фактов эмоциями — её ключевой инструмент: вместо доказательной дискуссии — возмущение, страх, обида, «свои против чужих». Это объясняет, почему конкретные опровержения (как те, что собраны в этом проекте) часто наталкиваются не на контраргументы, а на эмоциональное сопротивление.

Не только ощущение: данные

Постправда — не субъективное впечатление. Исследование 2021 года в журнале PNAS («Взлёт и падение рациональности в языке») с помощью компьютерного анализа больших массивов текстов показало, что доля рациональных понятий в языке снижается относительно эмоциональных, а резко этот процесс ускорился после ~2007–2008 годов — причём не только в художественной, но и в научной литературе[3]. То есть сдвиг от фактов к эмоциям — измеряемый общий тренд, которым и пользуются пропагандисты.

Что это значит

Постправда — это операционная система дезинформации: общий механизм за всеми конкретными мифами (об истории, языке, символах, войне). Понимать его важно, потому что противоядие здесь не только в опровержении отдельных фейков, а в возвращении к первичности факта и критическому мышлению. Пока эмоция важнее факта, ложь и дальше будет «путешествовать по миру, одетая как правда».

«Придумали» ли большевики Украину?

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Один из центральных тезисов Путина (статья 2021 года) — будто бы «современную Украину целиком создала большевистская, коммунистическая Россия», прежде всего Ленин. Историк Геннадий Ефименко показывает противоположное: в 1919 году большевики, военно завоевав Украину, попытались её государственность проигнорировать и не признавали её; впервые формально признали советскую Украину лишь в конце 1920-го, а украинизацию ввели как вынужденную уступку силе национального движения. Не «создание» — а попытка усмирить то, что уже существовало.

Миф: «Ленин создал Украину»

Тезис о том, что Украину как нацию или государство «придумали» большевики, — краеугольный камень современной кремлёвской пропаганды. Реальность, по исследованиям Ефименко, прямо противоположна.

Захватив власть, российские большевики в 1919 году уже завоевали почти всю Украину — и решили, что эта поддержка адресована коммунизму, а не национальному движению. Поэтому они попытались украинскую государственность просто проигнорировать: в Кремле планировали присоединить Украину к советской России и этого не скрывали. Среди «советских республик» того времени называли баварскую, венгерскую, российскую — украинской среди них не видели[1]. Украинскую государственность отстаивали в самой Украине; в Кремле её не признавали.

Украинизация как вынужденная уступка

Именно провал попытки игнорировать национальный вопрос заставил большевиков сменить тактику. Украинизация (шире — коренизация) как политика началась в 1920 году — не по доброй воле, а как вынужденная уступка после того, как в Кремле увидели силу украинского движения[2]. Логика была инструментальной: придать коммунистическим реформам национальную форму, чтобы они «прижились». То есть национальную обёртку дали сверху — но самой нации, языку и движению, которые уже существовали.

Лозунг о самоопределении — теоретическая конструкция

Чтобы понять, почему речь идёт об усмирении, а не «создании», стоит проследить генезис самого большевистского лозунга. Право наций на самоопределение «вплоть до отделения» Ленин лично инициировал на Поронинском совещании 1913 года и обосновал в трудах, привлекши к работе Иосифа Сталина (его брошюра «Марксизм и национальный вопрос»). Именно этот лозунг принципиально отличал большевиков от всех общероссийских партий, для которых единство России было аксиомой[8].

Но это была чисто теоретическая конструкция. Право провозгласили — и одновременно «на корню рубили» любые организационные структуры, которые могли бы его реализовать. Красноречивый документ: в письме 1913 года армянскому большевику Степану Шаумяну Ленин писал, что провозглашение права на отделение вовсе не означает, будто за него надо агитировать, — наоборот, агитировать следует против этого права[9]. То есть с самого начала «самоопределение» было не целью, а инструментом: лозунгом перехватывали популярный в эпоху краха империй тренд, не имея намерения дать ему ход.

Та же логика действовала и после захвата власти. Уже через неделю большевики провозгласили Декларацию прав народов России, где за каждым народом — и за украинцами — признавалось государственное право на отделение. Но на этом уступки в национальном вопросе и закончились: декларацией «привязывали» Украину к себе (Ефименко прямо сравнивает это с 2022 годом — когда российская гвардия уже готовила парадную форму для Крещатика), а не реализовали провозглашённое[10].

Сама советская государственность Украины возникала по той же инструментальной логике. Отдельную КП(б)У в 1918 году на словах видели равноправной и независимой от РКП(б) — а в уставе и решениях записали, что это лишь областная организация РКП(б). Отдельное советское правительство Украины провозгласили лишь в конце 1918-го — и не по доброй воле, а когда под национальными лозунгами началось восстание против гетманата и директория неожиданно получила большую поддержку. Показательна и география: первой столицей этой второй советской Украины стала Суджа, потом Белгород — то есть территория современной Белгородской области РФ, а не Украины[11]. Советскую Украину строили не как подарок нации, а как способ оседлать национальное движение, которое возникало и без большевиков.

Первое признание — лишь декабрь 1920

Показателен и юридический аспект. Советская Россия впервые формально признала советскую Украину лишь 28 декабря 1920 года — договором о рабоче-крестьянском союзе. До того не признавала вовсе: в июне 1920-го даже включила 30 делегатов от Украины в российский ВЦИК, фактически трактуя Украину как часть России. Нарком иностранных дел Георгий Чичерин формулировал откровенно: «сделать вид, что это государство, но сути отношений не менять»[3]. Украинской стороне, наоборот, важно было изменить именно суть — и договор стал её достижением.

«Проект 1922 года» игнорирует УНР

Сам путинский аргумент часто звучит ещё проще — в уличной версии: «Украина — проект большевиков 1922 года», неудачный, поэтому его «надо закрывать»[6]. Слабое место видно сразу: этот «проект 1922-го» сознательно не замечает того, что было до него. Ведь Украинская Народная Республика и вся Украинская революция 1917–1921 годов — с обретением государственности, Универсалами, армией УНР — предшествовали любой советской Украине. Когда на это указать, типичная реакция — отмахнуться: мол, это «мертворождённые проекты» на считанные месяцы, которые «можно не брать во внимание», а вот большевики создали нечто жизнеспособное[7]. Но это и есть подмена: государственность, которую пришлось завоёвывать (см. выше), по определению существовала до завоевателя. «Проект 1922 года» — не точка создания, а дата, когда Москва оформила контроль над тем, что возникало без неё.

Границы и название — по имперской логике

Имперский подход виден и в более мелком. Когда в 1919 году кроили границы, этнически украинские территории — Белгородщину, Стародубщину, четыре уезда Черниговщины — оставили за Россией по сугубо экономическим соображениям: это хлебные регионы, без которых, как поясняла пограничная комиссия, России «экономически некуда жить», а у Украины хлеб есть[4].

Красноречив и сюжет с самоназванием. В записке 1920-х отмечалось, что у украинцев и белорусов есть национальное движение, а у русских его нет — стало быть, «русских как нации не существует»: русская идентичность была имперской, а не национальной. А решением политбюро вокруг переписи 1926 года «великороссы» фактически закрепили за собой общее название «русские»[5] — то самое присвоение наследия Руси, что и в переименовании Московии в «Россию».

Что это значит

Миф «большевики создали Украину» переворачивает причину и следствие. Большевики не творили украинскую нацию — они столкнулись с ней как со свершившимся фактом, попытались отрицать, не смогли и были вынуждены пойти на уступки. Украинизация 1920-х была не подарком, а вынужденной тактикой, которую уже спустя десятилетие свернули репрессиями и Голодомором. То, что Кремль называет «созданием», на самом деле было попыткой подчинения того, что существовало и до него.

Расстрелянное возрождение: как Москва убила культуру

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Советский миф подавал СССР как «расцвет» народов. Украинская реальность 1920–1930-х противоположна: бурное культурное возрождение 1920-х Москва сознательно уничтожила после 1933 года. Целое поколение писателей, художников и учёных назвали «расстрелянным возрождением». Его символ — Николай Хвылевой, лидер этого возрождения, покончивший с собой в 1933 году на фоне Голодомора.

Возрождение 1920-х

1920-е годы в Украине — время мощного культурного подъёма. Николай Хвылевой был, по оценке историка Людмилы Турчиной, одним из лидеров — если не главным лидером — украинского возрождения той эпохи[1]. Вокруг него и таких фигур, как неоклассики (Николай Зеров), бурлили литературные дискуссии, формировалась современная украинская словесность.

Как Москва сворачивала свободу

Этот подъём происходил в условиях советской власти — и власть его подавила. Хвылевого отправили за границу в 1928 году, его позицию рассматривали на пленумах ЦК КП(б)У, а нарком просвещения Николай Скрыпник дал «хвылевизму» классовое, клеймящее определение — будто это «идеологическая почва кулака»[2]. Свободную литературную дискуссию постепенно сворачивали в пользу единственного дозволенного шаблона — соцреализма. Это была не случайность, а политика.

Самоубийство 1933 года

Развязка совпала с Голодомором. В последние годы Хвылевому разрешали выезжать в сёла, чтобы фиксировать последствия голода; по одному из предположений, в одном из сёл он увидел труп собственного отца[3]. В 1933 году Хвылевой покончил с собой — акт отчаяния на фоне одновременно истребления крестьянства голодом и уничтожения украинской культуры.

Расстрелянное возрождение

Судьба Хвылевого — не исключение, а символ. Целое поколение украинской творческой и научной элиты 1920-х было уничтожено в 1930-х. Название явлению — «расстрелянное возрождение» — дала одноимённая антология Юрия Лавриненко (1959). В её предисловии прямо сказано: эти произведения были запрещены и уничтожены в результате новой политики Москвы по подавлению и колонизации Украины после 1933 года.

Что это значит

«Расстрелянное возрождение» — прямое опровержение мифа о советском «расцвете» украинской культуры. На деле 1920-е дали всплеск, а 1930-е — системное истребление его носителей. Это та же имперская логика, что и Голодомор: физически уничтожить не только крестьянство, но и интеллектуальную элиту, способную удерживать нацию отдельной. Культура, которую не смогли подчинить, была стёрта — но не до конца: именно благодаря таким, как Хвылевой, мы знаем, что́ было уничтожено.

Разделы Польши: как Россия получила Правобережье

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Тезис «Правобережье — испокон веков русское» ложен. В XVIII веке едва ли не большая часть украинских земель принадлежала Речи Посполитой, а в Российскую империю попала лишь вследствие разделов Польши (1772–1795). Показательно, что Россия обосновывала аннексию мифическим аргументом — будто бы «киевским княжеским наследием».

Правобережье — не Россия, а Речь Посполитая

Украинская история XVIII века имеет «левобережный перекос»: мы много говорим о Гетманщине и Запорожской Сечи, забывая, что большая часть украинских этнических земель — всё Правобережье — входила тогда в Речь Посполитую[1]. Там, в отличие от Левобережья, не было даже квазигосударственной украинской структуры, вокруг которой можно было бы сплотиться, а местная шляхта в большинстве своём отождествила себя с польским языком, культурой и государственной традицией. То есть это были украинские земли — но в составе европейского государства, не России.

Почему пала Речь Посполитая

Сама Речь Посполитая XVIII века была шаткой, нереформированной структурой — скорее объединением частей (Малопольша, Великопольша, Великое княжество Литовское и другие) с расходящимися интересами. Её главный орган, сейм, перестал быть дееспособным: распространилась практика «срыва сейма», делавшая невозможными и принятие законов, и даже сбор налогов (Речь Посполитая имела минимальное налогообложение по европейской мерке)[2]. Эта внутренняя слабость и провоцировала соседей к разделу.

Разделы — на мифических поводах

Сами разделы (с 1772 года) соседи обосновывали откровенно мифическими аргументами. Российская империя апеллировала к «киевскому княжескому наследию», Австрия — к тому, что когда-то венгерские короли сидели в Галиче, а Пруссия — к «защите иноверцев». Россия к тому же опиралась на «Вечный мир» 1686 года (трактат Гжимултовского) с его пунктом о взаимной защите единоверцев — удобный повод для вмешательства[3].

Российский аргумент здесь особенно показателен: претензия на «киевское наследие» — это тот же миф, на котором держится и переименование Московии в «Россию». Аннексию реальных земель прикрывали выдуманной преемственностью от Киева.

Последняя попытка: Конституция 3 мая 1791

Речь Посполитая пыталась реформироваться. Её Конституция 3 мая 1791 года — одна из первых европейских конституций — была попыткой спасти государство. Но она спровоцировала очередную конфедерацию, за которой последовали новые разделы, окончательно стёршие Речь Посполитую с карты[4]. Именно так Правобережная Украина оказалась в составе Российской империи — не «вернулась», а была присоединена вследствие межгосударственного раздела.

Что это значит

«Исконность» русского владения Правобережьем — историческая фикция. Эти земли стали частью империи лишь в конце XVIII века, через конкретное геополитическое событие — разделы Польши, — и под выдуманным поводом «киевского наследия». До того более четырёх веков они принадлежали европейскому, а не московскому миру.

«Русский» коллаборационизм: что скрывает Кремль

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремль оправдывает войну против Украины «денацификацией» и изображает украинцев «коллаборантами нацистов». Однако именно российская коллаборация с Третьим рейхом была едва ли не самой масштабной в оккупированной Европе: армия Власова, бригада РОНА Каминского, сотни тысяч полицаев и «хиви». А бело-сине-красный триколор — флаг современной РФ — был одновременно флагом российских коллаборантов.

Масштаб, который стирает Кремль

По оценке историка Ладо Хведелидзе, в полицаях на оккупированных территориях служило не менее 1,5 миллиона человек, а «хиви» (добровольных помощников вермахта) было от 800 тысяч до миллиона. Советский Союз и русские оказались, по его словам, «самым насыщенным коллаборантами» этносом — большего процента не было ни во Франции, ни в Бельгии, ни в Нидерландах[1].

Цифры по коллаборации дискуссионны. Современный историк Марк Эделе насчитывает только добровольных перебежчиков среди советских военнопленных в 117–318 тысяч, а общее число тех, кто служил немцам (хиви, полиция, военные формирования), оценивают приблизительно в миллион. Но даже при осторожных подсчётах речь идёт о сотнях тысяч — масштаб, несовместимый с мифом о «русском народе-победителе без единого пятна».

Миф и реальность «армии Власова»

Самый известный символ — генерал Андрей Власов. Распространённый образ «чуть ли не миллионной армии Власова, воевавшей с 1941 года» — миф: Власов, генерал-лейтенант РККА, перешёл на сторону немцев лишь после пленения, а Русская освободительная армия (РОА) как реальная сила сложилась поздно, ближе к концу войны[2]. РОА воевала под бело-сине-красным триколором — тем самым, что сегодня является государственным флагом России.

Локотская «республика» и РОНА

Крупнейший очаг коллаборации — Локотская «республика» на Орловщине (более 2 млн населения). Её костяк составили бывшие красноармейцы, председатели колхозов и даже члены ВКП(б); Воскобойников основал там «русскую фашистскую партию». Вооружённые силы — РОНА (Русская освободительная народная армия) — насчитывали более 25 тысяч человек, и немцы признали Локоть как «республику»[3].

Когда немецкие танки вошли в Локоть, их встречали хлебом-солью — но не под красными флагами, а под бело-сине-красным триколором, флагом современной Российской Федерации; почётный караул стоял в советской форме с нашивками РОНА[4].

Каминский: от «героя» до карателя

Во главе стояли Воскобойников и Бронислав Каминский — бывшие члены ВКП(б). Каминский, ранее участвовавший в подавлении Тамбовского восстания как «герой» Красной армии, возглавил РОНА[5]. Впоследствии его бригаду включили в Ваффен-СС; она прославилась зверствами, которые шокировали даже эсэсовцев, — в частности резнёй в районе Охота во время Варшавского восстания 1944 года. Сами немцы в итоге отдали Каминского под трибунал и расстреляли. Это не «освободители», а каратели.

Что это значит

История «русского» коллаборационизма — прямое зеркало кремлёвского мифа «Украина = нацисты». Коллаборация была в каждой оккупированной стране; вопрос в том, кто и зачем о ней говорит. Россия, сделавшая «победу над нацизмом» сердцевиной государственной идеологии, одновременно подняла флаг собственных коллаборантов и скрывает собственный масштаб сотрудничества с Гитлером. «Денацификация» в устах государства с таким прошлым — не что иное, как проекция.

Убийство Леонтовича: кто застрелил автора «Щедрика»

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Каждый год на Рождество мир поёт «Carol of the Bells». Мало кто знает, что это обработка украинского «Щедрика» Николая Леонтовича — и что самого композитора в 1921 году застрелил агент ЧК в доме его отца. Советская власть десятилетиями скрывала убийство, сваливая его на «бандитов» и «петлюровцев».

Композитор, которого поёт мир

Николай Леонтович — выдающийся украинский композитор, автор «Щедрика». Его обработка старинной украинской колядки облетела мир как рождественская «Carol of the Bells» и звучит ежегодно «из всех телевизоров, радио и интернетов»[1]. По иронии, имя автора мир знает значительно хуже, чем мелодию.

Марковская трагедия

В ночь на 23 января 1921 года Леонтович гостил в доме своего отца в селе Марковка на Подолье. Обстоятельства «марковской трагедии» историк Лариса Семенко восстановила по двум редким документам — записям Гната Яструбецкого, друга композитора, которого комитет увековечения памяти послал собирать свидетельства по горячим следам, и дневнику Степана Васильченко[2]. Убийца попросился переночевать, выдавая себя за чекиста, борющегося с бандитизмом, — а утром ограбил дом и застрелил композитора.

Чей это был агент

Первым, кто открыто назвал убийцу большевистским агентом-чекистом, был Тележинский — знакомый Леонтовича, издавший за рубежом брошюру его памяти[3]. Более поздние исследования это подтвердили: убийцей был агент ЧК Афанасий Грищенко, а текст отчёта с его именем обнародовали лишь в 1990-х.

Как скрывали правду

Советская власть делала всё, чтобы скрыть свой след. Она называла убийцу кем угодно — «петлюровцем», «деникинцем», «националистом» или просто «бандитом», — но ни разу чекистом. Первое сообщение в газете «Известия» утверждало, что Леонтович «погиб от рук бандита»[4].

Красноречива и сама «немота» архивов: в отчётах Гайсинской ЧК за январь–февраль, где зафиксировано буквально всё — даже сколько выпито спиртного и кто стрелял из револьвера, — об убийстве известного композитора нет ни единого слова. Зато милиционеров, которые вопреки всему разыскивали убийцу Грищенко, впоследствии репрессировали[5].

Что это значит

Убийство Леонтовича — это начало. Уже на заре советской власти (1921) система уничтожала украинскую культуру через её творцов, а затем скрывала свой почерк, перекладывая вину на жертв — «петлюровцев» и «националистов». Это та же модель, что позднее даст расстрелянное возрождение и Голодомор: сначала пуля или голод, потом — ложь о том, кто виноват. «Тихий гений», чью колядку поёт весь мир, погиб от пули империи, которая до сих пор делает вид, что ни при чём.

Самоуправляемая Украина Речи Посполитой

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремлёвский нарратив представляет Украину как землю без собственного государства и политической традиции — мол, всё «дала Россия». На самом деле ещё в XVI–XVII веках украинские земли в составе Речи Посполитой имели развитую европейскую правовую культуру: самоуправление, верховенство права (Литовский статут), выборные суды и принцип «ничего о нас без нас». Это был антипод московского самодержавия — и именно оттуда, а не из Москвы, тянется украинская политическая традиция.

Самоуправление вместо пирамиды

По исследованиям историка Натальи Старченко, Речь Посполитая не имела привычной нам чиновничьей вертикали. Уряды (должности) считались актом служения сообществу: за них не платили зарплаты, а судьи на местах были выборными. Порядок обеспечивали самоуправляемые единицы, а не государственная монополия на насилие[1].

Именно поэтому историки XIX века, мерившие прошлое этатистскими лекалами своей эпохи, ошибочно видели здесь «сплошную анархию». На самом деле это было общество, построенное на принципах самоуправления — магдебургское право в городах, шляхетское самоуправление на местах[1].

Верховенство права: Литовский статут

Правовой каркас давал локальную автономию. Украинские воеводства — Киевское, Волынское, Брацлавское, а впоследствии и Черниговское — судились Вторым Литовским статутом. Люблинский привилей 1569 года прямо запрещал менять этот статут иначе, чем по инициативе самих жителей воеводств[2]. Местное сообщество само принимало законы, действовавшие в его пределах.

«Ничего о нас без нас»

Король был ограничен правом. Конституция 1505 года «Nihil novi» закрепила, что ни одно решение не может быть принято без согласия сейма — принцип «ничего нового о нас без нас»[3]. Каждое воеводство вело себя как отдельная республика (именно так и переводится «Речь Посполитая»). Старченко прямо проводит линию к современному лозунгу «ничего об Украине без Украины» — это не новация, а преемственность традиции[3].

То, что мы сегодня считаем «копилкой демократии» — неприкосновенность личности и имущества, — тоже было достижением этой политической культуры, впоследствии распространённым на всех граждан[4].

Даже пресловутое liberum veto не было изначально инструментом анархии, каким его часто представляют. Введённое в начале XVI века, оно фактически не применялось до середины XVII-го — почти полтора столетия служило поиску компромисса и защите меньшинства от диктата большинства: культуре согласия, а не параличу[8]. А сами шляхетские привилегии Старченко прямо приравнивает к Великой хартии вольностей: защита личности и частной собственности — именно отсюда, по её мнению, происходит украинский индивидуализм, которого недоставало Московскому княжеству[9].

Важно и то, что это не была власть узкой касты. Шляхта в Речи Посполитой составляла едва ли не наибольшую в Европе долю населения — от 5–10 до 20–25 процентов в разных регионах — и не была однородной массой «феодалов»: рядом с магнатами существовала мелкая шляхта, иногда беднее крестьянина, но равная в правах. Да и крестьяне не были бесправны: судебные книги фиксируют случаи, когда крестьяне судятся с паном за лишний налог, за собственный счёт шлют депутацию к королю — и выигрывают дело[10]. Это картина общества с работающим правом, а не «дикого феодализма».

Не Московия: служба другому ≠ измена

Самый острый контраст — с Московией. Привилей Казимира 1447 года гарантировал шляхте неприкосновенность личности и имущества, право наследовать землю (в том числе и дочерям) и право выезжать за пределы страны — даже на службу другому правителю. И такая служба не считалась изменой[5]. В Московском княжестве отъезд на службу к другому правителю был тяжким преступлением — разница в самой природе власти: договорная, ограниченная правом — против самодержавной.

Русская нация: отдельная субъектность, а не «часть Польши»

Кремлёвский нарратив присваивает слово «русский» Москве, а Речь Посполитую изображает как простую «Польшу». На самом деле Речь Посполитая была страной многих народов, а русины-украинцы имели в ней отдельную субъектность. Русская шляхта Польского королевства не растворилась в польской — она всегда сохраняла свою русинскую принадлежность; юрист Якуб Пшилуский ещё в 1553 году в своде прав отдельно выделял «русское княжество» (три воеводства), за которым, как все понимали, стояла собственная государственная традиция[11].

Это не была этническая замкнутость, а скорее двойная идентичность. Этнический поляк и католик Станислав Ориховский говорил о себе: «Я русин и горжусь этим». Даже в середине XVI века люди помнили, что происходят из древней Руси, принявшей христианство из Константинополя[12]. А нация, напоминает Старченко, держится именно на памяти об общем прошлом: «русский народ» конструировал себя через старую Русь и князей — потомков Владимира Великого, черпая из этого символическую силу. Поэтому выражение «русское государство» было в Речи Посполитой вполне ходовым: за украинскими воеводствами признавали государственную традицию, которую никто и не оспаривал[13].

Ярче всего это сформулировал киевский воевода Адам Кисель в речи 1641 года: «Мы пришли не к государству, а с государством, и пришли не к народу, а с народом». Кисель подчёркивал, что Речь Посполитая — это республика трёх народов (поляков, литовцев и русинов), и если права русинов нарушать и не восстанавливать, она превратится в «симулякр»[14].

Что эта автономия была реальной, невольно свидетельствуют сами имперские чиновники. Гетманщину построили на основе речьпосполитской правовой культуры: казаки ещё в XVIII веке судились Литовским статутом — вещь абсолютно невозможная в Российской империи. А записка Григория Теплова «О непорядках в Малороссии» (1762) с раздражением признаёт главное: «беда» малороссов в том, что они имеют собственные права, дающие им «мнимую свободу» и отличающие от других, кто покорился монаршей власти[15]. Враждебный свидетель подтверждает то, что отрицает пропаганда: украинская автономия и отдельное право существовали в действительности.

Что такое раннемодерное государство

Чтобы увидеть, что казацкое государство было полноценным раннемодерным государством, стоит иметь линейку. Историк Алексей Сокирко в статье для Украинского исторического журнала выписал шесть критериев «идеального типа» раннемодерного государства. Первые три: суверенная власть правителя и политической элиты над территорией (государство одновременно территориальное и династическое, где на короля влияет элита); наличие устойчивых институтов, опирающихся и на публичные механизмы, и на частные связи; сложно структурированные институты управления и права[19]. Остальные: монополия на насилие, которой владело не только государство, но и местные ячейки; представительные институты (сеймы и сеймики); и постепенная секуляризация — подчинение церкви светской власти[20].

Само это государство эволюционировало: от fiscal-military state (фискально-военного государства, порождённого долгими войнами эпохи Военной революции) до well-ordered state — «упорядоченного государства» с новой политической философией, которая впервые отделила личность правителя от государства как такового. Носителем суверенитета стал политический народ — сословие, наделённое правом влиять на политику[21]. По всем этим признакам украинские земли Речи Посполитой и Гетманщина были не «окраиной без государства», а участниками общеевропейского государственного строительства.

Казацкий вариант Речи Посполитой

Эта традиция не исчезла с казацкой революцией — она её продолжила. По исследованиям историка Виктора Горобца, само казачество не было однородным: до середины XVII века различали запорожское (низовое), городовое и реестровое казачество (принятое Речью Посполитой на государственную службу за жалованье и привилегии), причём низовое держалось реципрокных — взаимных — отношений, а государственное редистрибутивных[6].

Самое важное: казацкое государство — Гетманщина — было по сути «казацким вариантом Речи Посполитой». Казацкая старшина генетически была продуктом речьпосполитской демократии, а раннемодерные государства ещё не были централизованными. Поэтому когда Богдан Хмельницкий в 1657 году попытался ввести наследственную передачу власти сыну Юрию, это противоречило самой политической культуре старшины. Москва же видела иную — самодержавную — модель: посол Бутурлин откровенно писал, что по смерти гетмана будет «всё так, как ты пожелаешь, государь»[7]. То же столкновение договорного и самодержавного начал, что и в Переяславе 1654 года.

Стоит развеять и популярный миф о «вольных и равных казаках». Казачество было глубоко сословным и неоднородным — сложной мозаикой рангов (рядовые казаки, значковые, бунчуковые, знатные товарищи), а не братством равных. Впрочем, в этом нет ничего «недоразвитого»: сословное общество было нормой для всей Европы до Великой французской революции, где каждое сословие имело свой набор прав и обязанностей. Казацкая революция середины XVII века даже обновила это сословие, введя в него мелкую, «замковую» шляхту с её военным и политическим опытом[16].

Но главной приметой казацкого устройства была выборность. Казаки считали, что выборными должны быть все уряды — и гетман, и полковники, и сотники, — в отличие от Речи Посполитой, где административные должности назначал король. Логику объяснил гетман Даниил Апостол: избранный полковник чувствует ответственность перед товариществом, а назначенный — нет. Эту выборность закрепляли как «традицию» в соглашениях — от Куруковского 1625 года до пунктов в отношениях с Москвой после 1654-го[17]. При этом Гетманщина не была монолитом: между полками существовали разительные различия — на севере (Стародубщина, Черниговщина) власть де-факто становилась наследственной (род Забелы держал сотничество около 130 лет, до 1782-го), а на юге, в Полтавском полку, продолжались постоянные выборы[18].

Вершиной этой договорной традиции стала Конституция Филиппа Орлика 1710 года — первый письменный договор казацкой старшины с казаками. Её история хорошо показывает, чем была раннемодерная «конституция». Документ сохранился в двух редакциях: в латинской есть слово Constitution, а в церковнославянской самого слова «конституция» нет. Потому что «конституциями» тогда называли не основной закон в современном смысле, а договорённости — прежде всего между королём и шляхтой[22]. Поэтому называть её «первой конституцией Украины» — скорее осовременивание: сам документ фактически не вступил в действие (Орлик лишь короткое время контролировал небольшую часть Правобережья), а первая конституция в современном понимании появилась в Украине в 1918 году[23]. Но как памятник договорной, ограниченной правом власти Конституция Орлика — прямое продолжение той же речьпосполитско-казацкой традиции, а не московского самодержавия.

Что это значит

Украинская политическая традиция — это не «подарок» империи, а собственное наследие европейского образца: самоуправление, выборность, верховенство права, представительство. Она старше Российской империи и принципиально от неё отлична. Понимать это важно, потому что именно эту преемственность — от «ничего о нас без нас» 1505 года до «ничего об Украине без Украины» сегодня — кремлёвский нарратив и пытается стереть.

Украинофобия и война за символы

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Украинофобия — это не абстракция, а явление и политтехнология, направленная против украинцев как политической нации. Отдельный её фронт — символы: российские информационно-психологические операции годами атакуют украинский флаг, герб и трезубец давно опровергнутыми мифами («флаг кто-то перевернул», «герб неправильный»). По оценке историка-геральдиста Андрея Гречило, это часть более широкой войны за идентичность — наряду с технологиями искусственного сепаратизма.

Украинофобия как явление

Парадокс, с которого началось исследование: украинофобию долго не признавали как понятие. Если русофобия, юдофобия или полонофобия были известными исследовательскими направлениями, то применительно к украинцам многие искренне не понимали, что такое явление вообще существует[1].

Ключевое: украинофобия направлена против украинцев как политической нации, а не только этнических. За границей враждебное отношение постигало даже неэтнических украинцев — просто из-за украинского паспорта. Явление усилилось с приходом Путина (тихая «зачистка» украинских организаций в России) и было активно запущено как политтехнология с 2010 года[1].

Благодаря серии научных семинаров «Украинофобия как явление и политическая технология» понятие со временем получило юридическое определение: оно закреплено в преамбуле Закона 2023 года об осуждении российской имперской политики и деколонизации топонимии[2].

Законодательный ответ на символику

Украина последовательно выстроила законодательство о символике: в 2015 году в рамках декоммунизации запрещена символика коммунистического и нацистского режимов; в мае 2022-го — символика российского вторжения; в 2023-м — закон об осуждении российской имперской политики и деколонизации топонимии, регулирующий переименование объектов, названных с пропагандистской целью в честь Российской империи, СССР или РФ[3].

Миф о «перевёрнутом флаге»

Самая известная выдумка — будто «кто-то перевернул украинский флаг». Это неправда: никто его не переворачивал. Сине-жёлтый (синяя полоса сверху) — это символика, утверждённая ещё во время Украинской революции 1917–1921 годов (УНР, Центральная Рада, Гетманат). Именно сине-жёлтый вариант прописывали проекты Конституции УНР (Каменец-Подольский, 1920; Тарнув, 1921–1923), а Украинский национальный совет подтвердил его в 1949 году[4]. Путаницу вокруг оттенков породили частные межвоенные толкования, а не сам флаг.

Символы как мишень ИПСО

Флаг, герб и трезубец давно стали объектом российских информационно-психологических операций. Они раскручивали уже опровергнутые байки: «герб неправильный — символ дьявола, его нужно изменить», «гимн депрессивный», «флаг подарил Мазепа или австрийцы». Эти выдумки (в частности, из телепрограммы «В поисках истины» 2008 года) охотно подхватывали «полезные идиоты», а цель была одна — посеять смятение в украинском обществе[5].

Между тем сам трезубец — прямое опровержение мифа о «выдуманных» символах. По исследованиям историка-геральдиста Олега Однороженко, это один из самых простых гербов в Европе и мире (лишь щит и условный знак, два цвета) именно потому, что его происхождение — личный знак Владимира Великого конца X — начала XI века. Во время возрождения украинской государственности в начале XX века этот знак взяли на государственный герб в неизменном виде[7]. То есть украинский символ имеет прямую преемственность от Киевской Руси — ничего «выдуманного».

Не только символы: технологии сепаратизма

Атака на символы — часть более широкого набора технологий. Один из примеров — искусственное «политическое русинство» на Закарпатье, которое создавали как отдельное сепаратистское движение, чтобы образовать в Украине очередную «горячую точку» вроде Приднестровья или Карабаха. Благодаря субъективным факторам 1990–1991 годов этот очаг удалось погасить, но негативные последствия ощутимы до сих пор[6].

Откуда на самом деле сине-жёлтый

Лучший ответ на байки о «подаренном» или «перевёрнутом» флаге — его настоящая история. В уличном диалоге Виталий Дрибныця прослеживает её по вехам. Самый ранний след сине-жёлтого связывают с Грюнвальдской битвой 1410 года: в войске против Тевтонского ордена сражались хоругви Русского воеводства (земли современной Западной Украины), а герб Русского воеводства — золотой лев на синем поле[8]. Сочетание синего и жёлтого как украинских цветов видно и на полотне Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»: на заднем плане — два флага, сине-жёлтый (свёрнутый) и красно-чёрный[9].

Как национальный символ сине-жёлтый утвердился во время Весны народов 1848 года. Во Львове тогда возникла Главная русская рада — первая украинская представительская организация, — и 25 июня 1848 года над Львовской ратушей впервые подняли сине-жёлтый флаг; рада постановила, что жёлтый и синий — национальные русские (украинские) цвета, а золотой лев на синем поле — герб русской земли. (В видео Дрибныця привязывает появление флага к студенческим баррикадам 1–2 ноября 1848-го — это тоже эпизод тех же революционных событий, но само решение о флаге и его поднятие над ратушей приходится на июнь.)[10] С середины XIX века сине-жёлтый распространялся, а в 1917–1921 годах был официальным флагом УНР и Украинской Державы гетмана Скоропадского[11].

То, что символ был реальным и опасным для империи, доказывает преследование: большевики запретили сине-жёлтую символику с 1920-х — за неё судили за «измену родине», отправляли в лагеря. Даже в 1960–70-х молодёжь и студентов за вывешенные флаги карали реальными сроками[12]. Поэтому по распаде СССР готовая национальная символика уже существовала: трезубец Владимира и сине-жёлтый флаг закрепил закон 1992 года, описывающий герб как знак княжеского государства Владимира Великого на синем щите[13].

Двуглавый орёл — не «наследие Византии»

Отдельный миф касается уже российского символа. Обычно утверждают, что двуглавого орла Москва унаследовала от Византии — вместе с браком Ивана III и Софьи Палеолог. На самом деле, замечает Дрибныця, двуглавый орёл был символом Тверского княжества — того, что первым подчинило себе Москву; это вообще традиционная европейская геральдика (двуглавый орёл и поныне на гербах Австрии и Албании). Во времена Софьи Палеолог он лишь окончательно закрепился[14]. Ирония в том, что «наследники Византии» взяли символ скорее у соседнего княжества, чем из Царьграда.

Что это значит

Украинские символы — не случайный набор цветов и знаков, а преемственность, восходящая к Украинской революции. Поэтому они и стали мишенью: подорвать флаг, герб или гимн — значит подорвать саму идею отдельной политической нации. Распознавать эти мифы как инструмент украинофобии, а не «дискуссию о дизайне», — и есть способ им не поддаться.

Украинские Праведники народов мира

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российский нарратив изображает украинцев «сплошными коллаборантами» нацистов. Документированная реальность иная: более 2670 украинцев признаны израильским мемориалом Яд Вашем Праведниками народов мира за спасение евреев во время Холокоста — одно из первых мест в мире. По оценке историка Игоря Щупака, наряду с равнодушными и пособниками были и те, кто рисковал всем, чтобы спасти обречённых.

День памяти и параллель с современностью

14 мая Украина отмечает День памяти украинцев, спасавших евреев во время Второй мировой войны. Обращение к прошлому здесь неслучайно: как ныне украинцы с риском для жизни спасают раненых воинов — пример Софии Белой на Херсонщине, которая прятала их, сознавая возможные последствия, — так и во время Холокоста люди делились на равнодушных свидетелей, пособников и спасителей[1]. Вопрос, почему одни рискуют жизнью ради других, а другие наводят ракеты на собственный город, остаётся тем же.

Холокост на территории Украины

Масштаб трагедии на украинской земле огромен. Из примерно 6 миллионов евреев, уничтоженных нацистами в Европе, приблизительно 1,5 миллиона (четверть) — украинские евреи. Если мировым символом Холокоста является Аушвиц-Биркенау, то в Украине — Бабий Яр; но «свой Бабий Яр» был практически в каждом городе, а первые расстрелы начались в Белой Церкви[2].

Три типа поведения

Исследователи различают три отклика на катастрофу: равнодушные свидетели (байстендеры), пособники и спасители — те, кто рисковал жизнью ради спасения[3]. Именно спасителей, чей подвиг верифицирован, мемориал Яд Вашем признаёт Праведниками народов мира. Украинцев среди них более 2670 — одно из первых мест в мире по числу.

Митрополит Шептицкий и греко-католики

Самый известный пример — митрополит Андрей Шептицкий, организовавший спасение более 150 евреев, прежде всего детей, в Уневской лавре и других церковных очагах. Несмотря на это, он до сих пор не удостоен звания Праведника народов мира (и не причислен церковью к святым), тогда как его брат Климентий Шептицкий, Елена Витер и другие греко-католики, непосредственно осуществлявшие спасение, — Праведники[4].

Православные спасители и исследование подвига

Спасители были в разных средах. Среди них — семья Глаголевых, православных священников: отец в своё время выступал в защиту евреев в деле Бейлиса, а сын спасал тех, кто бежал от расстрелов в Бабьем Яру[5]. Системно изучать подвиг украинских спасителей начали после провозглашения независимости; одно из первых профессиональных исследований — книга Жанны Ковбы «Людяність у безодні пекла».

Что это значит

Праведники не «отменяют» того, что коллаборанты тоже существовали — как в каждой оккупированной стране Европы. Но они разрушают главную манипуляцию: изображение украинцев как однородной массы «коллаборантов». Реальность сложнее и человечнее — и именно её стирает российская инструментализация памяти о Холокосте. Более двух с половиной тысяч задокументированных имён — лучший ответ на этот миф.

Украинский — не диалект: словарь Гринченко

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. «Украинский — это диалект русского» — один из старейших имперских мифов. Его опровергает вполне материальное доказательство: четырёхтомный «Словарь української мови» Бориса Гринченко (1907–1909). Историк Игорь Стамбол называет его «паспортом нации»: если существует кодифицированный язык, существует и нация.

Миф о «диалекте»

Тезис, что украинский — не отдельный язык, а «наречие» или «испорченный» русский, веками обслуживал имперскую политику (от запретов языка до утверждений, что отдельной нации нет). Самый простой ответ на него — факт кодификации: наличие полного словаря литературного языка, составленного на основе живой речи народа.

«Словарь української мови»

Таким фактом стал четырёхтомный словарь под редакцией Гринченко, изданный в Киеве 1907–1909 годов (около 68 000 слов). Его материал десятилетиями собирала редакция журнала «Кіевская старина», а Гринченко — что показательно, не профессиональный филолог — составил его на пике своей деятельности, добавив около 20 000 собственных собранных слов и сотрудничая с языковедами, в частности с Агатангелом Крымским[1][2]. Работа была кропотливой: карточки со словами обсуждали — что является украинским, а что нет. Словарь Гринченко и поныне остаётся первоисточником, к которому обращаются филологи[2].

«Паспорт нации»

Стамбол образно называет словарь «паспортом нации». Логика прямая: словарь — это документ, который удостоверяет существование языка, а язык — основной выразитель нации. Если существует кодифицированный язык, существует и нация[3]. Именно поэтому империя так последовательно атаковала украинский язык: подорвать язык — значит подорвать само существование отдельного народа.

Кодификация как нациестроительство

Стоит помнить контекст: тогда реальность украинского языка была не очевидной даже для многих самих украинцев. Приходилось убеждать, что украиноязычным может быть всё публичное пространство — или даже семья (семья Гринченко была редким примером полностью украиноязычной)[4]. Ассимиляционное давление было огромным. Поэтому составление словаря было не только филологическим, но и нациестроительным трудом — фиксацией того, что язык, а значит и нация, реальны.

Империя пыталась запретить

Лучшее доказательство, что язык был реальным и опасным для империи, — то, с каким упорством его запрещали. Печально известный Валуевский циркуляр 1863 года закрыл украинские воскресные школы (в том числе те, что финансировала меценатка Елизавета Скоропадская-Милорадович) и фактически запретил украиноязычное книгопечатание[5]. «Несуществующих диалектов» так не боятся.

Запрет обходили через Галицию, где под Австрией преследование было мягче. Скоропадская-Милорадович передала 100 000 австрийских гульденов и в 1863 году основала во Львове типографию имени Тараса Шевченко: там печатали украинские книги и переправляли их по всей Российской империи. На этой базе впоследствии возникло Научное общество имени Шевченко (НОШ, 1892) — неофициальная украинская академия наук[6]. Национальное движение, по словам меценатки, «не имеет границ»: запрет с одной стороны границы компенсировался работой с другой.

Две империи — два режима для одного языка

Лучше всего искусственность запретов видна, когда сравнить, как с тем же украинским языком обращались две империи, между которыми оказались украинские земли после разделов Польши — Российская и Австрийская (с 1867 года — Австро-Венгерская). До середины XIX века в подроссийской Украине чисто языковых преследований почти не было — украинский просто считали «диалектом русского». А уже во второй половине XIX века начались прямые запреты: Валуевский циркуляр 1863 года и Эмский указ 1876 года фактически запретили книгопечатание на украинском[12][15].

По другую сторону границы логика была противоположной. В Австрии украинский (тогда «русинский», «руський») сперва тоже недооценивали — считали едва ли не «диалектом польского», — и развивался он медленно, пока «Русская троица» (Маркиян Шашкевич, Иван Вагилевич, Яков Головацкий) не взялась творить из «сельского» говора полноценный литературный язык; их альманах «Русалка Днестровая» вышел в 1837 году. Во второй половине XIX века особых притеснений украинского языка в Австро-Венгрии не было[13]. Это не случайность: декабрьская конституция 1867 года гарантировала в австрийской части империи равенство граждан, свободу слова, собраний и вероисповедания — и действовала вплоть до 1918-го. На этой почве в Галиции легально работали украинские институции: ещё после революции 1848 года возникла Главная Русская Рада во Львове, а под её влиянием — украиноязычная газета «Зоря Галицкая»[16]. Цензура, конечно, существовала, но её граница была принципиально иной: «главное, чтобы ты не выступал против цесаря, — а дальше пиши, собственно, что хочешь»[17].

Разница проступала даже в социальном устройстве. Крепостничество существовало в обеих империях, но в России оно было «ближе к рабству» — историк сравнивает его с положением чернокожих невольников в Америке, — тогда как в Австрии крестьяне имели больше прав, а само крепостничество отменили после революции 1848 года[14]. То есть дело не в «испорченном диалекте»: тот же язык, который одна империя запрещала указами, по другую сторону границы спокойно кодифицировался и развивался в прессе и институциях. Запрет был политическим решением Петербурга, а не свойством языка.

Язык не «изобретают» — он развивается

Сам способ, которым ставят вопрос («когда и кто изобрёл украинский язык»), выдаёт непонимание того, как вообще устроен язык. В уличном диалоге Виталия Дрибныци собеседник формулирует это коротко: «Языки не изобретают, язык развивается — это живое явление, оно меняется в веках»[7]. Это базовый тезис языкознания из школьного курса: язык развивается сам, у всех народов одинаково, так что версия, будто «украинцам язык изобрели», противоречит самим основам дисциплины[8].

Доказательство зрелости языка — дата первого художественного произведения. Первое произведение на новом украинском литературном языке — «Энеида» Ивана Котляревского (1798); до неё уже существовали словари XVI–XVII веков, а позже и четырёхтомный словарь Гринченко. Появление полноценного произведения в конце XVIII века означает, что язык к тому времени был уже сформирован, а не «изобретён» позже[9].

Не выдерживает критики и тезис о «диалекте»: по классификации языков украинский относится к индоевропейской семье, а в ней — к восточнославянской группе наряду с белорусским и русским. Это три равноправных языка одной группы, а не «язык и его наречие»[10]. Показателен и хронологический аргумент: современный литературный русский — это язык Пушкина (а не более раннего Ломоносова), и Пушкин родился примерно тогда, когда «Энеида» уже выходила из печати. То есть украинский литературный язык возник не позже, чем современный русский[11].

Что это значит

«Диалектами» не составляют четырёхтомных академических словарей, к которым через столетие обращаются языковеды. Словарь Гринченко — это материальное опровержение мифа: украинский язык был кодифицирован как полноценный литературный язык ещё в начале XX века. А вместе с языком задокументировано и то, что империя пыталась стереть, — отдельную нацию.

Юрий Лыпа: черноморская Украина и раздел России

Thu, 18 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремль подаёт Россию как вечный неделимый «монолит», а Украину — как её часть. Украинский геополитик Юрий Лыпа ещё в 1930–40-х годах описал противоположное: Украина — самостоятельная черноморская держава, а Российская империя обречена на раздел. За эти идеи его замучил НКВД в 1944 году, а на Западе их не воспринимают всерьёз до сих пор.

Кто такой Юрий Лыпа

Юрий Лыпа (1900–1944), сын известного деятеля Ивана Лыпы, — врач, поэт и геополитик. По оценке историка Игоря Стамбола, он выстроил концепции, актуальнее которых в Украине до сих пор никто не сформулировал[1]. Его главный труд — геополитическая трилогия: «Назначение Украины» (1938), «Черноморская доктрина» (1940) и «Раздел России» (1941), где он осмыслял место Украины в мире, её экономическую мощь и исторические основания государственности.

Черноморская, а не московская

Первый крупный тезис Лыпы — черноморская ориентация Украины. Он подчёркивал значение Крыма, Чёрного моря, Тавриды и греческого (понтийского) наследия украинских земель: греческой колонизации, Боспорского царства, Керчи-Пантикапея[2]. Украина, доказывал он, укоренена не в московском «севере», а в черноморско-средиземноморском пространстве. В «Черноморской доктрине» он предлагал союз черноморских государств — Украины, Турции, Грузии, Болгарии, Румынии — как противовес Москве.

«Раздел России» — тезис, опередивший время

Самый актуальный сегодня — труд «Раздел России». Стамбол отмечает: на международных конференциях (в том числе с участием представителей НАТО) западные аналитики до сих пор не воспринимают идею распада России — видят её «монолитом», который якобы достаточно реформировать в демократическую сторону[3]. Лыпа ещё 80 лет назад доказывал обратное: империя, построенная на подчинении десятков народов, реформированию не поддаётся, и единственный гуманный и реальный способ преодолеть исходящую от неё угрозу — это деколонизация, раздел на естественные составляющие.

Цена правды

Сама судьба Лыпы показывает, насколько его идеи пугали Москву. Его замучил НКВД в августе 1944 года (тело со следами пыток нашли под Яворовом). А в советское время его дочери даже не знали, кто их родители: над семьёй был постоянный надзор[4]. Это классическая имперская практика — уничтожить мыслителя и стереть саму память о нём.

Что это значит

Лыпа — пример того, что украинская геополитическая мысль видела особость Украины и уязвимость Российской империи задолго до 2022 года. Это не «экзотика»: тезис о деколонизации России сегодня всерьёз обсуждается учёными и политиками. Разумеется, Лыпа — фигура своего времени, эпохи громких идеологий межвоенья, и его тексты скорее публицистически-визионерские, чем сугубо академические. Но его главная интуиция — что Украина черноморская, а Россия не вечна — оказалась куда более прозорливой, чем распространённое на Западе представление о «незыблемом монолите».

Голодомор: искусственный голод, а не стихия

Wed, 17 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Распространённый миф представляет Голодомор как обычный голод от природных причин — засухи и неурожая, — который якобы «был повсюду», а слово «искусственный» объявляет выдумкой. Это опровергается простым фактом: урожай 1931 года был хорошим, а смертельный голод произошёл в конце 1932 — первой половине 1933 года исключительно из-за хлебозаготовительной политики партии во главе со Сталиным. В отличие от голода 1921–22 годов (где природная засуха действительно была), Голодомор не имеет природного объяснения — и именно поэтому его называют искусственным. В Украине погибло до 4 миллионов человек; Комиссия Конгресса США ещё в 1988 году квалифицировала это как геноцид.

Миф

В типичном споре оппонент отрицает само определение: мол, «никакого так называемого голодомора не было», голод был повсюду, а называть его искусственным — неправильно[1]. Логика проста: если голод случается от засухи и неурожая, то это стихийное бедствие, а не преступление, и ни о какой направленности против украинцев речи не идёт.

Природный голод против искусственного

Ключ к опровержению — различение двух разных событий. Голод был, но Голодомор — это искусственный голод, вызванный не природными причинами. Показательный контрпример — голод 1921–22 годов: он действительно имел природную составляющую (очень сухое лето) наряду с действиями большевиков, и именно поэтому его Голодомором никто не называет[2].

Голод же конца 1932 — первой половины 1933 года никакими природными причинами не объясняется: урожай был нормальный, а 1931 год — вообще исключительно урожайный. К массовой смертности на территории Украины, где погибло до 4 миллионов человек, привели исключительно действия Коммунистической партии во главе со Сталиным — прежде всего завышенные хлебозаготовки, выметавшие из сёл всё зерно[3]. (Академические оценки прямых потерь колеблются в пределах 3,5–4 млн; именно на работах историков, а не на «телевидении», основывается эта цифра.)

Не только Украина: казахстанская параллель

То, что причина была политической, а не природной, видно и из географии. Тот же курс — насильственные заготовки — привёл в Казахстане к катастрофе, которую там называют «ашаршылык»: погибло около 40 %, а по оценке из видео — до половины казахского населения; это тоже считают искусственным голодом[4]. Зато на собственно российской территории голода таких масштабов в 1932–33 годах не было. Бедствие поразило не «весь СССР равномерно», а конкретные зерновые регионы с определённым населением — там, где изымали хлеб и скот.

Подмена: Голодомор — не Поволжье 1921 года

Отсюда и типичная подмена: оппонент смешивает Голодомор с голодом в Поволжье 1921–23 годов. Но именно Голодомором в Украине называют исключительно искусственный голод, созданный советской властью в 1932–33 годах; отождествлять его со стихийным голодом предыдущего десятилетия — ошибка, стирающая разницу между природным бедствием и рукотворным преступлением[5].

Что отрицала советская историография — и что говорят источники

Не случайно советская историография голод вообще отрицала: его «не было», и так утверждали десятилетиями, пока даже ЦК Компартии Украины не начал признавать факт[6]. Поэтому опора на источники здесь решающая. Среди них — доклад Комиссии Конгресса США (изданный в 1988 году) со свидетельствами очевидцев, труды американского историка Джеймса Мейса, исследования доктора исторических наук Станислава Кульчицкого (который начал изучать тему ещё в СССР) и современные работы Геннадия Ефименко[6]. Отрицание же искусственного характера голода, как правило, не опирается ни на один профессиональный труд — только на «предубеждение».

Зачем: мотив, а не случайность

Если голод искусственный, встаёт главный вопрос — зачем. Ответ, отличающий Голодомор от обычного недорода, лежит в плоскости политики, а не погоды. Коллективизация 1929–30 годов вызвала волну крестьянских восстаний, и больше всего их было именно в Украине[7]. Сначала Сталин статьёй «Головокружение от успехов» (1930) временно отыграл назад, и протесты утихли; но уже осенью того же года вышло постановление о темпах коллективизации, где Украине предписывали «занять одно из первых мест» — украинское село должно было пройти сквозь горнило коллективизации к 1933 году[14]. Загнать Украину в колхозы Сталин приказал, прекрасно понимая, что она восстанет снова. Украинское национальное движение он считал самой большой угрозой для СССР, поэтому террор голодом направили именно на украинские земли[8].

К политическому мотиву добавлялся экономический. СССР проводил форсированную индустриализацию, для которой нужно было закупать на Западе станки и оборудование, — а значит, зарабатывать валюту. Её давал экспорт: зерно (наряду с лесом и ископаемыми) вывозили за границу даже тогда, когда в сёлах умирали от голода. Так что хлеб у крестьян забирали ещё и на продажу[11]. Голод был не побочным следствием, а способом одновременно сломить сопротивление и изъять ресурс.

Отсюда и сам механизм: в ноябре 1932 — феврале 1933 года сёла окружали и изымали всё съедобное, вплоть до зерна из печи и посевного материала, — чтобы люди умерли. Параллельно шло раскулачивание: «кулаков» делили на три категории — расстрел, выселение в другую республику, переселение внутри республики, — забирая имущество полностью[9]. Это не последствия неурожая, а спланированная операция против конкретного слоя на конкретной территории.

Именно поэтому событие квалифицируют как геноцид: парламенты многих стран признали Голодомор таковым[10]. Показательно, что Рафаэль Лемкин — юрист, который собственно и ввёл термин «геноцид» (1944), — в труде 1953 года разобрал уничтожение украинской нации как классический пример советского геноцида.

Голодомор в контексте XX века

Искусственный голод 1932–33 годов не был изолированным эпизодом. Историк Тимоти Снайдер подчёркивает, что Украина оказалась в эпицентре крупнейших катастроф XX века: Первая и Вторая мировые войны, коммунистический террор, три голодомора и массовые переселения[12]. В своём труде «Кровавые земли» (Bloodlands, 2010) Снайдер вписывает Украину в более широкое пространство Восточной Европы — земли между условным Западом и условной Россией, где от намеренной политики, а не от боёв, систематически гибли миллионы[13]. В этой рамке Голодомор предстаёт не случайным бедствием и не «голодом, что был повсюду», а одним из центральных преступлений эпохи — наряду с Большим террором и нацистскими убийствами, но со своей, целенаправленной логикой против украинского села.

Что это значит

Спор о «природном или искусственном» — не терминологическая мелочь. Если голод стихийный, то нет ни виновного, ни умысла; если искусственный — есть и политика, и ответственность. Факты стоят на стороне второго: хороший урожай накануне, избирательная география по линии хлебозаготовок, десятилетия официального отрицания и признание геноцидом на уровне Комиссии Конгресса США. Голодомор — не прихоть погоды, а следствие решений, принятых в Москве.

Как «Русь» стала «Россией»

Wed, 17 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Кремлёвский нарратив подаёт Россию как прямую наследницу Киевской Руси, а Киев — как «исконно русский» город. Это подмена. На украинские земли название «Русь» указывало с самого начала; Москва унаследовала не государство, а название — и притом в его греческой форме. Греческое Ῥωσία («Россия») путешествовало на север вместе с церковью: после монгольского нашествия киевский митрополит перенёс кафедру во Владимиро-Суздальское княжество[2]. Лишь через два столетия, опираясь на легенду о наследии Рюриковичей, московские правители вписали «Русь», а затем «Россию», в собственный титул — от Ивана III до Петра I[5][6].

Миф

У собеседника автора вопрос сформулирован прямо: почему Московское царство решило, что Украина, а конкретно Киев, — это его часть[1]? За этой бытовой формулировкой стоит стержневой кремлёвский миф: Россия будто бы является естественным продолжением Киевской Руси, а потому Киев — «мать городов русских», а украинцы и русские — «один народ». Если это так, то и отдельная украинская история — недоразумение.

Название, а не государство

Слабое место мифа — в смешении названия с государством. То, что современная Россия носит имя, производное от «Руси», не делает её наследницей Руси — так же как название не переносится вместе с беглецом, который его произносит.

Острее всего это признаёт сама официальная российская наука. Новейшее многотомное академическое издание «История России» (выходит с 2024 года, проект Института российской истории РАН и Российского исторического общества) во введении к 4-му тому («Россия в X веке», с. 28) прямо пишет, что государство X века «называют как русским, так и московским государством, а также российским», ведь «в источниках встречаются и те, и другие наименования», — и добавляет: «мы используем их как синонимы, не вкладывая никакого иного смысла»[30]. То есть государственные российские академики сами свидетельствуют, что непрерывного названия «Россия» от Руси не существует: «русское», «московское» и «российское» они употребляют как равнозначные ярлыки к одному и тому же образованию. Если «Русь» и «Россия» — синонимы по выбору современного редактора, то никакого непрерывного имени, унаследованного от Киева, нет; есть позднее условленное словоупотребление.

Та же подмена прячется и в более мелкой формулировке этого издания — «русская средневековая государственность». Раньше, замечает Дрибныця, в специальных российских статьях за этим оборотом непременно шла сноска: «русская» здесь не в этническом смысле, ведь Русь средневековая и Россия современная — разные государства. В новом же академическом курсе этой оговорки нет — «русскую» государственность VI–XI веков подают так, будто это просто ранняя форма современной России[33]. Исчезновение сноски — и есть та точка, где наука незаметно переходит в идеологему.

Что «Русь» с самого начала указывала именно на украинские земли, видно уже из самих летописей. Советский археолог Борис Рыбаков в классическом труде 1972 года «Русь в узком и широком смысле слова» проанализировал полный текст летописей и показал, что «Русь» в узком, собственно летописном смысле — это лишь Киевщина, Черниговщина и часть Волыни, то есть территория современной Северной Украины[18]. Это видно из самой летописной формулы: когда князь едет из Киева в Новгород, летописец пишет просто «поехал», а вот когда из Новгорода в Киев — добавляет «поехал на Русь»[18]. Более 700 употреблений термина «Русь» в домонгольский период локализуются на территории современной Украины — и не накладываются на земли современной России; на Залесье название начинает «переползать» лишь после монгольского периода[19]. Иначе говоря, для самих современников «Русью» было прежде всего Поднепровье, а не Москва.

Механизм этого переноса вполне конкретен. После монгольского нашествия киевский митрополит вместе со своим окружением перенёс пребывание из Киева на территорию Владимиро-Суздальского княжества[2] — исторически это произошло около 1299 года при митрополите Максиме. Церковь была тогда главным носителем «русской» идентичности, а вся переписка Киевской митрополии с Константинополем велась по-гречески. А греческий эквивалент слова «Русь» — именно Ῥωσία, то есть «Россия»[3]. Название, которое изначально касалось киевских, то есть украинских земель, вместе с митрополией постепенно распространилось на Залесье — Владимиро-Суздальское, Тверское, Московское княжества, — и впоследствии тамошние правители стали так называть себя[4].

Как «Русь» попала в московский титул

Присвоение названия не было одномоментным — оно растянулось на столетия и шло через титулатуру правителей. Впервые «князем Руси» себя вписал Иван III во второй половине XV века[5]. Основание было не фактическим, а легендарным: на тот момент историческая Русь (современные украинские и белорусские земли) входила в состав Великого княжества Литовского, но Москва претендовала на эти территории, опираясь на предание, что все здешние князья — потомки Рюрика[5].

Дальше название закреплялось шаг за шагом: Иван IV (Грозный) короновался как «царь всея Руси», в титуле Алексея Михайловича появилась уже греческая по происхождению форма «царь России», а в 1721 году Пётр I принял титул всероссийского императора — и государство официально стало Российской империей[6]. То есть «Россия» как самоназвание Москвы — это не древняя преемственность от Киева, а поздний политический конструкт, окончательно оформившийся лишь в начале XVIII века.

Титул как претензия, а не зеркало

Отдельно стоит различать титул и реальность. Титулатуру выписывали при дворе правителя — это формула, с которой к нему должны были обращаться; она фиксировала не столько имеющиеся владения, сколько претензии и пожелания. Когда в титуле Ивана III в конце XV века появилось «князь всея Руси», это было не отражение действительности, а территориальная претензия на русские земли, входившие тогда в Великое княжество Литовское, — заявленная во время войны за Смоленщину[10]. Показательно, что Киева в перечне «русских» городов титула не было вплоть до письма 1490 года: сначала «Русь» была, а Киева в ней — нет.

Здесь пролегает граница между профаном и специалистом: профан видит в источнике надпись «царь всея Руси» и верит ей буквально; историк, проанализировавший сотни таких формул, распознаёт в нём дипломатическую претензию. А сама эллинизированная форма «Россия» закрепилась ещё позже — при Алексее Михайловиче во второй половине XVII века, и притом под влиянием киево-могилянских книжников: при реформах патриарха Никона церковные тексты сверяли по греческому образцу, а образец брали из Украины, где был тогдашний центр науки. «Высокий штиль» требовал писать по-гречески — «Россия»[10].

Почему Москва вписывает Русь в свою историю

Почему же Москва последовательно подаёт историю Руси как «свою»? Здесь действует методологическая подмена. Историю каждой страны принято писать в пределах границ имеющегося государства: от расселения древних людей на этой территории и далее. Российская же историография этот принцип нарушает — вписывает территорию современной Украины и аннексированного Крыма в собственную историю, начиная едва ли не от неандертальцев[7].

Последствия этой подмены видны даже на древнейших разделах. В уличном разговоре собеседник Дрибныци, учившийся на историка ещё в России, признаёт характерную деталь: российские вузовские учебники по истории описывают в разделе о скифах и греческих городах-государствах преимущественно те, что были на территории современной Украины — Херсонес, Ольвию, Тиру, — а не на территории современной России, хотя Причерноморье вошло в Российскую империю лишь в конце XVIII века[24]. Тот самый «имперский принцип», который тянется с XV века, заставляет российскую историографию присваивать античность украинского побережья — так же, как она присваивает Русь.

То же присвоение видно и на древнейшем пласте — на истории самих славян, и снова на материале российского академического издания. Во 2-м томе «Истории России» авторы честно фиксируют: славяне появляются в письменных источниках лишь с VI века — самые ранние упоминания у Иордана и Прокопия Кесарийского, авторов середины VI века, — а их прародина лежит на юго-востоке современной Польши, севере и западе современной Украины, в бассейне Припяти до среднего Днепра; тогда как территорию современной Российской Федерации тогда населяли балтские и финно-угорские племена[31]. Более того: при наложении современных границ на собственные карты издания 90–95 % славянских археологических культур оказываются на территории современной Украины, часть — Беларуси, и лишь крошечный клочок роменской культуры в междуречье Оки и Волги — на территории России[32]. А итоговый вывод тома (с. 135) всё равно провозглашает, что именно эти земли «задали контуры будущего государства Русь»[32] — то есть противоречит собственным 130 страницам описания. Это и есть механизм в миниатюре: честно описать, что славян на будущих российских землях почти не было, — и всё равно объявить всю Восточную Европу славянской колыбелью «России».

Корень — в происхождении этой традиции. Осмысление собственной истории началось в России в середине XVIII века (от Татищева), когда Киев и украинские земли были в составе империи, — поэтому описывать Украину как часть России тогда казалось естественным. К этому подталкивало и сугубо источниковедческое обстоятельство: древнейшие списки русских летописей сохранились на территории России, а не Украины[25]. Лаврентьевский список (1377) переписали в Залесье, Ипатьевский (1420-е) сохранился в Ипатьевском монастыре под Костромой — поэтому когда российские учёные XVIII–XIX веков брались искать «истоки собственной государственности», сами рукописи, что были у них под рукой, вели к Киеву, и начинать историю России оттуда казалось естественным[25]. Обстоятельство случайное (где физически уцелели пергаменты), а вывод из него сделали программный — что Киев есть начало именно российской истории. Этот взгляд продолжили Карамзин, Соловьёв, Ключевский. После распада империи и СССР следовало переписать историю по новым границам, исключив украинские сюжеты, — и именно это отстаивала петербургская школа. Но победила московская, наследница имперской традиции, которую в итоге поддержал Путин[8]. Как этот имперский проект выстраивался вокруг наследия Руси со времён Ивана III, подробно показывает Сергей Плохий в «Утраченном царстве».

Почему этот нарратив прижился на Западе

Остаётся вопрос, почему российскую версию принимает и западная академия. Причина скорее институциональная, чем научная. Систематически изучать Восточную Европу на Западе начали после Второй мировой войны — в университетах Европы и Северной Америки открывались соответствующие кафедры. Занимали их преимущественно эмигранты из бывшей Российской империи и СССР — профессиональные историки, но воспитанные в имперском взгляде, который они и переносили в новую среду. Украинского государства, которое продвигало бы собственное видение, тогда не существовало, а Советский Союз воспринимался как «Россия»[9]. Исключения — буквально несколько кафедр украинистики (Гарвард, Альберта), которые в своё время возглавили историки украинского происхождения. Поэтому долгое время мир смотрел на историю Восточной Европы глазами российских историков.

Российская академия против российского учебника

Острейшее доказательство подмены даёт сама российская наука. В уличном разговоре собеседник Дрибныци предлагает совместно открыть «Большую российскую энциклопедию» — академическое издание, которое готовит Институт истории РАН, а не анонимные авторы. И там Киевская Русь и «Русское государство» — это две отдельные статьи: история «Русского государства» начинается с Ивана III, то есть от государства, возникшего лишь во второй половине XV века[11]. А если открыть статью о Киевской Руси (древнерусском государстве), там прямо сказано, что это многоэтничное государство, где ещё не было ни русских, ни украинцев, ни белорусов — нации тогда ещё не сложились[12].

Это подтверждается и самой БРЭ: профильная статья о «Русском государстве» датирует его образование XV—XVI веками (от Ивана III), а Киевскую Русь («Древнерусское государство») описывает отдельно как полиэтничное образование IX — начала XII веков, в состав которого, кроме славянских, входили и неславянские племена. То есть российская академия не сводит эти два государства в одну преемственность.

А дальше — ключевой разрыв: российское общество через школьные учебники и медиа рассказывает ровно противоположное — что Киевская Русь это «первый этап» российской государственности[13]. Получается парадокс: профессиональные российские историки в энциклопедических статьях пишут одно, а массовый миф, на который опирается и государственная пропаганда, — другое. Преемственность Руси держится не на российской науке, а вопреки ей.

Не ново и отождествление трёх народов в один. Уже во второй половине XIX века имперская политика объявила русских, украинцев и белорусов «одним народом» — и именно эту формулу повторил Путин в программной статье 2021 года, ещё до полномасштабного вторжения[14]. Аргумент об «одном народе» — не открытие, а реанимация имперского тезиса полуторавековой давности.

Стоит добавить и деталь о самой северо-восточной династии. Великое княжение тамошние князья держали не как наследство «от Киева», а как ярлык от ордынского хана: московский дом получил ярлык на княжество от хана Узбека[15] (Иван Калита — в 1320—1330-х годах). Легитимность ранней Москвы опиралась на Орду, а не на киевскую преемственность, которую ей приписали позже.

«История в границах»: как единое повествование делят надвое

Есть и сугубо методологический приём. Российская историография подаёт прошлое Руси как одну непрерывную историю своего государства, искусственно разрезанную на две половины: сначала — государство с центром в Киеве (до монгольского нашествия), а затем, после прихода монголов, повествование без перехода «перепрыгивает» на Владимиро-Суздальское княжество и Москву, будто это то же самое государство[16]. На самом деле это разные политические образования; сшивание их в одну преемственность — нарративный трюк, а не вывод из источников.

Та же логика заставляет приписывать «России» и то, что к ней никак не относится. Показательный пример — Новгород: со времён распада Руси это была отдельная независимая республика («Господин Великий Новгород»), которую Москва захватила лишь в 1471 году, но которую российский нарратив тоже задним числом причисляет к «России»[17]. А исторически Новгород имел шанс стать отдельным, четвёртым восточнославянским субъектом — наряду с теми, из кого впоследствии возникли украинцы, белорусы и русские. Иначе говоря, «единая история» — это проекция поздних границ в прошлое, а не то, что было на самом деле.

Сам Новгород «русским» не был и по устройству. Киев контролировал его ещё со времён княгини Ольги — именно она первой посадила там своего посадника, — но этот контроль не делал Новгород «Русью»: город был торгово ориентирован на Балтику и Ганзейский союз и стремился от киевского контроля освободиться. Освободившись, он стал торговой республикой, где князя приглашали будто на жалованье, а власть держало вече; частью России как государственности Новгород стал лишь со второй половины XV века — то есть с присоединением 1471 года, а не «исконно»[22]. Так же поздно «русской» стала и сама колыбель будущей Москвы: междуречье Оки и Волги, где впоследствии возникло Московское княжество, до второй половины X века населяли балтские, финно-угорские и тюркские племена, а под киевский контроль оно попало лишь с появлением там славянских поселений[23]. То есть и Новгород, и московское ядро вошли в орбиту Руси поздно и извне — а не были её исконным средоточием, как требует имперская схема.

Этот вывод опирается не только на политическую историю, но и на лингвистику. Валентин Янин, многолетний руководитель новгородской археологической экспедиции, указывал: всех учили, что когда-то существовала «единая Русь» с единым языком, которая впоследствии распалась на отдельные ветви. Но анализ берестяных грамот дал противоположный результат — чем древнее грамоты, тем больше отличались говоры на разных территориях, а язык новгородских грамот оказался ближайшим к лехитской (польской) группе, а не к «общерусской»[21]. То есть «единого древнерусского языка», из которого якобы поровну вышли все трое (плюс новгородцы), не было изначально — восточнославянское пространство было разнообразным, а присоединение Новгорода к Москве в 1471 году оборвало становление ещё одной отдельной народности[21].

«Русь ушла на север» — опровергнутая теория XIX века

Чтобы объяснить, как «русскость» оказалась в Москве, кремлёвский нарратив порой прибегает к ещё более старому аргументу: мол, после монгольского нашествия население Поднепровья «опоясалось мечом и ушло на север», в Залесье, а опустевший юг заселили уже не русины, а «пришельцы». В этой схеме современные украинцы — будто бы поздние чужаки на киевской земле, а настоящие потомки Руси — русские.

Это не народная выдумка, а конкретная академическая теория российского историка Михаила Погодина начала XIX века — сформулированная тогда, когда археологического и языковедческого материала почти не было[20]. Примечательно, что опроверг её ещё тогда именно Михаил Максимович — тот самый, кто ввёл термин «Киевская Русь»: в полемике с Погодиным он отстоял непрерывность киевского населения и право украинцев считать Русь своей историей. За последующие полтораста лет наука дала окончательный ответ: ни археология, ни генетика не знают ни одного массового переселения с юга на север во второй половине XIII века[20]. Напротив, расселение славян прослеживается ещё с эпохи Великого переселения (V–VII века) из бассейна Припяти — на земли современных Польши, Беларуси, России и Северной Украины[20]. Киев после 1240 года действительно обезлюдел и пришёл в упадок, но это следствие разрушения и дани, а не организованной «эвакуации народа». Теория Погодина давно принадлежит истории науки, а не науке; цепляться за неё в XXI веке — то же самое, что сверяться с «Историей» Карамзина вместо современных исследований.

Два летописания: Киев, который сопротивляется, и Залесье, которое покоряется

Присвоение Руси видно даже в том, как о ней писали в разных центрах. Важная методологическая оговорка: оригиналов летописей не существует — сохранились лишь поздние списки, причём древнейший датируется аж 1420-ми годами (XV век), через два столетия после описываемых событий[26]. Это четыре основных свода, и каждый отражает взгляд своего центра: два новгородских летописи передают точку зрения северо-запада, Лаврентьевский — северо-востока (Владимиро-Суздальское княжество), а Ипатьевский — юга Руси, то есть Киева, где велось древнейшее летописание[27].

И взгляды эти противоположны — что хорошо видно на оценке монгольского вторжения. Российский историк В. Рудаков (РАН) показал: в «киевском» Ипатьевском летописи нашествие — это козни дьявола, которым надо противостоять даже ценой гибели. А в «северных» Лаврентьевском и Новгородском то же нашествие — кара Божья, инструмент наказания за грехи, которой бессмысленно оказывать вооружённое сопротивление; единственный путь — смирение и покаяние[28]. Киевская летопись и полнее фактами: она подробно пишет о киевских князьях — Михаиле Черниговском (погиб) и Данииле Галицком, который бежал не из страха, а чтобы организовать отпор монголам, и именно ради этого пошёл на союз с Папой Римским[29]. Две традиции — сопротивления и покорности — разошлись уже в XIII веке, задолго до того, как Москва объявила себя единственной наследницей Руси.

Что это значит

Миф о России — наследнице Руси держится на одном слове, которое намеренно не различают в двух значениях: «Русь» как реальное государство с центром в Киеве (которое действительно существовало) и «Россия» как название, которое Москва переняла через греческую церковную традицию и собственную титулатуру. Первое — история украинских земель; второе — история того, как эту историю впоследствии присвоили. Преемственность названия — не преемственность государства: иначе пришлось бы признать наследником Руси и каждого, кто когда-либо писал это слово по-гречески.

Переяслав 1654: миф о «воссоединении»

Wed, 17 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Советский штамп «воссоединение Украины с Россией в 1654 году» подаёт Переяславскую раду как воссоединение «братских народов», которые якобы всегда стремились быть вместе. На деле Украина и Россия до того никогда не были одним государством[1]. Переяслав был не слиянием, а военным протекторатом — одним из целого ряда союзов, которые Богдан Хмельницкий искал против Речи Посполитой: Крым, Молдова, Швеция, Трансильвания[4][5]. А сами украинские земли разделили не в 1654-м, а лишь Вечным миром 1686 года — по Днепру, между Москвой и Польшей[6].

Миф

Формула «воссоединение» — краеугольный камень советской историографии: Переяславская рада 1654 года подаётся как акт, которым два «братских народа» наконец-то соединились после векового разлада. В логике мифа союз был естественным и окончательным, а всё дальнейшее — лишь восстановлением извечного единства.

Поправка первая: не было чего «воссоединять»

«Воссоединение» предполагает предшествующее единство — а его не существовало. Украина и современная Россия до 1654 года никогда не были одним государством[1]. Украинская государственность той эпохи — Войско Запорожское — возникла как автономное образование под булавой Богдана Хмельницкого в составе Речи Посполитой по Зборовскому договору 1649 года[2]. Это была отдельная полития с собственным войском и управлением, а не «часть России», которая куда-то возвращалась.

Поправка вторая: Переяслав — протекторат, а не слияние

В 1654 году Хмельницкий вышел из-под власти Речи Посполитой и перешёл под протекторат Московского царства[3]. Ключевое слово — протекторат: это форма военно-политического союза с сюзереном, а не растворение в его государстве. Гетманщина сохраняла собственное устройство; речь шла о защите и совместной войне против Польши, а не об упразднении украинской субъектности.

Что это был прагматичный шаг, а не проявление «братства», видно из того, что Москва была лишь одним из ряда союзников. Первым союзником Войска Запорожского стало Крымское ханство (хан Ислам Гирей); далее Хмельницкий строил союз с Молдовой — его сын Тимош женился на Розанде, дочери молдавского господаря Василия Лупула[4]. Каждый такой союз имел одну цель — найти внешнюю силу против Речи Посполитой.

Поправка третья: союз с Москвой быстро распался

Если бы 1654 год действительно был «воссоединением навеки», история на нём бы и закончилась. Вместо этого царь Алексей Михайлович нарушил условия договора, заключив с Речью Посполитой сепаратное Виленское перемирие. Тогда Хмельницкий снова искал других союзников — шведского короля Карла X и трансильванского князя Дьёрдя II Ракоци[5]. Последний совместный поход — полк Антона Ждановича вместе с Ракоци — попал в окружение и был разбит в 1657 году; в том же году Хмельницкий умер[5]. Союз с Москвой оказался очередным временным альянсом, а не слиянием народов.

Поправка четвёртая: раздел, а не единство

Итогом борьбы за украинские земли стало не «единство», а расчленение. Лишь в 1686 году Вечный мир между Москвой и Речью Посполитой разделил Украину по Днепру: Правобережье отошло Польше, Левобережье вместе с Киевом осталось за Московским царством[6]. То есть реальным следствием московского «протектората» был не воссоединённый народ, а разрезанная надвое страна.

Что уточняет профессиональная историография

То, что Переяслав был союзом, а не слиянием, подтверждает и профессиональная историография Гетманщины. Историк Виктор Горобец подчёркивает: 1654 год не прекратил казацкую государственность — включение Украины в «тело» Московского государства было длительным, нелинейным процессом, растянувшимся на столетия[7]. Сама Переяславская рада 8 января 1654 года не была подписанием договора: там лишь принесли присягу, а реальные условия вырабатывали позже. Гетманский проект из 23 пунктов повезли в Москву, где его свели к 11-пунктному договору — Мартовским статьям; оригинал не сохранился, остался черновик[8].

Эти статьи определяли статус политической автономии: номинально верховным властителем признавался царь, но фактически Гетманщина сохраняла собственную администрацию и законы, а присутствие царской власти было сугубо символическим — воевода в Киеве лишь олицетворял сюзеренитет[9]. Это прямо противоречит картине «воссоединения», в которой Украина якобы растворилась в Московии уже в 1654 году.

В то же время именно здесь крылась и будущая уязвимость. Каждая сторона с самого начала вкладывала в союз собственный смысл — и это расхождение, по Горобцу, стало «дамокловым мечом» всей дальнейшей истории. Воспользовавшись внутренней борьбой в Гетманщине, Москва в 1659 году навязала Юрию Хмельницкому сфальсифицированный, расширенный вариант «статей Богдана», который запрещал казакам самостоятельные дипломатические сношения и объявление войны или мира без разрешения царя[10]. Так договорная политическая автономия шаг за шагом сводилась к административной — а далее настала эпоха Руины.

Что на самом деле строил Хмельницкий: собственную династию

Лучше всего видно, что Москва была для Хмельницкого инструментом, а не целью, если посмотреть, какое государство он вообще хотел построить. А хотел он не «воссоединения» с кем-то, а собственного династического государства по образцу Речи Посполитой. Логика эпохи была проста: без правящей династии полития тогда ещё не считалась полноценным государством. Сначала гетман пробовал встроить казачество в речьпосполитскую систему — добиться для него шляхетских прав; когда это не удалось, возникла идея создать классическую династическую монархию европейского типа[11].

Именно сюда, а не в «братство с Москвой», вёл его самый амбициозный внешний ход — молдавский. Брак старшего сына Тимоша с Розандой, дочерью молдавского господаря Василия Лупула (1652), был не случайным союзом, а династической комбинацией: по преданию, у Лупула не было сына-наследника, поэтому после смерти тестя Тимош должен был стать молдавским князем — и так возникла бы династия Хмельницких в унии двух государств. Проект оборвала гибель Тимоша под Сучавой в 1653 году[12]. (Профессиональная историография здесь осторожнее: у Лупула был и сын, Стефэница, так что речь скорее о далеко идущем династическом расчёте, чем о гарантированном наследовании, — но сам замысел построить династию документально подтверждён.)

В этом свете по-новому читается и сам договор 1654 года. Если смотреть не с высоты позднейших последствий, а глазами событий того времени, это был очень выгодный для гетмана договор: его власть практически не ограничивали — за одним исключением (запрет самостоятельных союзов с Речью Посполитой и османами без согласия царя), — а реестр казачества установили в 60 000 человек, самую большую цифру за всю войну[13]. То есть Хмельницкий брал от Москвы ровно то, что было нужно его государственному проекту, а не «вливался» в чужое государство.

Что Москва была сменным инструментом, а не окончательным выбором, подтвердилось почти сразу. Польская дипломатия в разгар «Потопа» предложила царю сделку: дескать, король Ян Казимир болен, а трон Речи Посполитой — выборный, так что если Москва прекратит войну, поляки изберут королём самого Алексея Михайловича. Москва на это пошла, заключив Виленское перемирие 1656 года, — и для Хмельницкого это было прямое нарушение договорённостей 1654-го[14]. Показательна и реакция Швеции на попытки нового союза: шведское королевство было династическим и просто не понимало, с кем должно подписывать договор, потому что Хмельницкий не представлял никакой династии[15]. Оба эпизода бьют в одну точку: гетман действовал как самостоятельный игрок, который тасует союзников, а не как подданный, «вернувшийся» к естественному властителю.

В конечном счёте именно провал династического замысла, а не Переяслав, определил дальнейшую судьбу Гетманщины. Младший сын Юрий на момент смерти отца (1657) имел лишь 16 лет — «до булави треба ще голови»: его отправили учиться в Киево-Могилянскую академию, а гетманом избрали генерального писаря Ивана Выговского. Династия не сложилась — вместо этого Гетманщина стала выборным государством по тому же речьпосполитскому образцу (как шляхта избирала короля, так казачество — гетмана), и так было вплоть до ликвидации гетманства в 1764 году[16]. Симптоматично, что даже последний гетман Кирилл Разумовский — уже российский вельможа — снова попытался сделать гетманство наследственным в своём роду; именно этот замысел и дал Екатерине II повод заставить его отречься от булавы, после чего Гетманщина как государство перестала существовать[17]. Две попытки построить собственную династию — в начале и в конце — очерчивают то, чем Гетманщина стремилась быть: отдельным европейским государством, а не «воссоединённой» частью Москвы.

Что это значит

«Воссоединение 1654» — это проекция позднейшего имперского подчинения на момент, когда оно ещё было обычным союзом против общего врага. Переяслав не соединил того, что было разделено, потому что единого государства до него не существовало; он был одним из многих союзов Хмельницкого — и, как другие, временным. А когда договорную логику этих отношений Москва впоследствии стала ломать в свою пользу, это привело уже к другому сюжету — конфликту, который кремлёвская традиция назовёт «предательством» гетманов.

«Киевской Руси не было» — разбор мифа

Sat, 13 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российский тезис «Киевской Руси не было, потому что это искусственный термин XIX века» — это подмена понятий. Он смешивает три разные вещи: современное научное название, летописную легенду об основании государства (призвание Рюрика) и само средневековое государство Русь с центром в Киеве. То, что название «Киевская Русь» ввели историки, а легенда о Рюрике остаётся легендой, никоим образом не отменяет существования государства. Зеркальная сторона того же мифа — размножение «пяти Русей» (в частности, выдуманной «Новгородской Руси», которой нет ни в одной летописи), хотя анализ самих летописей (Кучкин) показывает, что «Русь» в узком значении — это территория современной Северной Украины. Показательно, что тот же «источниковый» стандарт, которым отрицают Киевскую Русь, обрушивает и российскую символику — Андреевский флаг опирается ровно на такую же летописную легенду.

Миф

В уличном диспуте российский собеседник формулирует распространённый тезис: «Киевская Русь» — это искусственное название временного периода, которое историки выдумали в начале XIX века, а значит, государства с таким названием не существовало[1]. Звучит как разоблачение «украинской выдумки», но на деле здесь сложены вместе три разных утверждения, каждое из которых надо рассматривать отдельно.

Первая подмена: термин против государства

То, что термин «Киевская Русь» — поздний, чистая правда. Современники называли своё государство просто «Русь», а «киевской» его стали именовать историки XIX века, чтобы отличить от позднейших политических центров. В термин даже можно ткнуть пальцем: его ввёл Михаил Максимович — первый ректор Киевского университета — в работе 1837 года, назвав так период с IX по XIII век на том основании, что центр принятия решений был в Киеве, а сами современники и документы звали государство просто «Русь»[8][9]. То есть «Киевская Русь» — изначально условное название периода, а не самоназвание государства. Но название и объект названия — разные вещи: то, что классификационный термин появился в XIX веке, не означает, что средневекового государства с центром в Киеве не существовало[2]. По такой логике пришлось бы «отменить» и Византию, и Священную Римскую империю — оба термина тоже поздние.

Вторая подмена: легенда об основании против существования государства

Второй ход — свести всю историю Руси к легенде о её основании. Рассказ о призвании Рюрика действительно происходит лишь из одного источника — «Повести временных лет» — и не подтверждается параллельными источниками; подобные сюжеты «призвания на власть» встречаются у многих европейских народов, поэтому историки вполне обоснованно считают это летописной легендой[3].

Но это утверждение о методе, а не о существовании государства. Событие становится историческим фактом лишь тогда, когда его подтверждают независимые параллельные источники; одна летописная легенда таким подтверждением не является[4]. Признание того, что легенда о Рюрике — легенда, не делает государство Русь несуществующим: его засвидетельствуют совсем другие, независимые от «Повести» свидетельства — византийские, арабские и западноевропейские. Этот порог верификации вполне конкретен: по параллельным источникам надёжно засвидетельствованы лишь Игорь и его преемники (Ольга, Святослав), тогда как всё, что «Повесть» рассказывает до Игоря, остаётся легендарным[7]. Оппонент же делает противоположное: объявляет легендой само государство, пользуясь тем, что собеседник не различает эти уровни.

«Династия Рюриковичей» — тоже позднее название

С легендой о Рюрике смыкается ещё один привычный штамп — «династия Рюриковичей». Здесь срабатывает та же путаница названия и объекта, что и с «Киевской Русью». Что какая-то княжеская династия действительно существовала — вне сомнений: летопись чётко прослеживает, кто чей отец и сын. Но что эта династия называла себя «Рюриковичами» — позднейшая конструкция. Самого словосочетания «династия Рюриковичей» в «Повести временных лет» нет вообще[10][11].

На это указывает и косвенное, но красноречивое доказательство — статистика имён в самом княжеском роду. Если бы род вёл себя от Рюрика, имя основателя должно было бы быть почётным и частым. Между тем князей по имени Рюрик за всю историю — лишь три-четыре, от силы пять, тогда как Владимиров, Олегов и Игорей — без счёта[10][11]. Непопулярность имени основателя — аргумент против того, что род осознавал себя «Рюриковичами»; само название ему приписали значительно позже[10]. То есть и здесь оппонент выдаёт поздний ярлык за древнее самоназвание — точно так же, как с «Киевской Русью».

«Пять Русей» и выдуманная «Новгородская Русь»

Зеркальная сторона мифа «Киевской Руси не было» — попытка, наоборот, размножить Руси: мол, была Новгородская Русь, Киевская, Московская, да ещё и «цветные» — Белая, Червонная, Чёрная. Отсюда и типичный вопрос россиянина: почему же тогда вот в такой-то летописи «Русью» зовётся Новгород или Владимир-на-Клязьме?

Схему «пяти Русей» сконструировал Василий Татищев в XVIII веке: будто бы существовали Новгородская Русь со столицей в Великом Новгороде, Малая со столицей в Киеве, Белая в Ростове, Червонная в Червне и Чёрная[12]. Но сам Татищев писал это не из летописей, а из поздних немецких и польских географов — и даже отмечал, что, например, «Чёрная Русь» в древнерусских источниках не упоминается. Из этих пяти лишь Червонная Русь — реальное историческое название: так звались города, что ныне на юго-востоке Польши (Холм, Белз)[17]. А вот «Новгородская Русь» в источниках отсутствует полностью: словосочетания нет ни в одной летописи — это кабинетный термин, изобретённый историками задним числом[17]. Здесь срабатывает тот же приём, что и с «Киевской Русью»: позднее классификационное название выдают за средневековую реальность.

Что на самом деле означала «Русь»: анализ летописей

Чтобы не спорить наугад, стоит обратиться к тому, как именно слово «Русь» употребляется в самих летописях — и это сделали российские историки, которым оппонент по определению доверяет больше. Владимир Кучкин (Институт российской истории РАН) проанализировал работы исследователей от Татищева до современности и показал: поскольку летописание велось в разных центрах — Лаврентьевский, Ипатьевский, Троицкий, Новгородский списки, — то и понимание Руси различалось и от места (пространственная динамика), и от времени написания (временная динамика)[13].

Соединив обе динамики, российские исследователи пришли к выводу, противоположному имперской мифологии: понимание Руси со временем не расширялось, а сужалось. В IX–XII веке «Русь» — это территория современной Северной Украины (Киевщина, Черниговщина, Переяславщина), а к XII–XIII веку — преимущественно сама Киевщина[14]. Другая исследовательница, пытавшаяся найти в источниках «широкое» понимание Руси, подсчитала: три основных списка употребляют слово «Русь» 717 раз, и лишь четыре из них толкуются широко[15]. То есть единичные цитаты, где «Русью» зовётся Новгород или Залесье, — статистическое исключение, которое профан вырывает из контекста, а специалист видит как редкое отклонение от нормы[15]. Сам же миф «все мы Русь» имеет конкретный источник — «Синопсис» Иннокентия Гизеля второй половины XVII века, откуда его тиражировала вся последующая имперская и советская историография[16].

Донаучная эпоха: почему Татищеву и Карамзину нельзя верить буквально

За этим стоит и методологическое замечание. История как наука возникла лишь в первой половине XIX века — после работ немца Леопольда фон Ранке, заложившего критику источников и работу в архивах как основу ремесла. Всё, что писали до того — Татищев, Ломоносов, Карамзин, — относится к донаучной эпохе: автор брал документы, складывал их вместе и делал собственные выводы, не проверяя критически[18]. Поэтому ссылаться на «пять Русей» Татищева в XXI веке — то же самое, что сверяться с алхимиком вместо химика.

До государства: когда археология не подтверждает летопись

Полезно видеть и нижнюю границу — что было до Руси. «Повесть временных лет» перечисляет 14 племенных объединений (семь из них — на территории современной Украины), но на археологию этот перечень не ложится: здесь прослеживаются лишь две культуры — роменская и волынцевская, в которые летописные поляне, древляне, волыняне, уличи вписываются вместе, а северяне отдельно[19]. То, что было до Руси, историки реконструируют через понятие «вождество» (chiefdom) — социологический конструкт XX века, промежуточное звено между племенем и ранним государством, перенесённый из исследований племён Тихого океана[20]. Это ещё раз показывает: и «Русь», и её предыстория — предмет реконструкции по источникам, а не готовая этикетка, которую можно просто наклеить на современную Россию.

«Первая столица Руси» — неверно поставленный вопрос

Отдельная ловушка прячется уже в самой формулировке «какая первая столица Руси». Понятие «столица» — реалия раннего Нового времени: до XVI–XVII веков такого понятия в Европе не существовало вообще, раннесредневековое государство через «столицу» не описывалось (Мадрид, например, стал столицей Испании только при Филиппе II)[6][23]. Так что требовать «первую столицу» от государства IX–X веков — это накладывать позднюю категорию на эпоху, которой она чужда. Неверно поставленный вопрос не доказывает «несуществования» Руси — он лишь выдаёт анахронизм самого оппонента.

Это не только полемический аргумент, но и позиция украинской академической науки. Новейшее многотомное издание «Україна. Нариси історії» (Институт истории НАН Украины, с 2023 года) в примечании на странице 301 прямо фиксирует: термина «столица» древнерусские источники — ни летописи, ни другие — не знают[21]. То же показал и российский медиевист Александр Назаренко в докладе «Была ли столица в Древней Руси» на московской конференции «Столичные и периферийные города Руси и России…» (декабрь 1996): единственное близкое выражение — Иларионово определение Киева как «первопрестольного матерограда», но и оно просто калькирует греческую церковную формулу для главных («первенствующих») кафедр, а не описывает политическую столицу[22]. То есть Киев был не «столицей», а центром принятия решений и духовным ядром — местом кафедры митрополита; именно за этот статус, а не за абстрактную «столичность», и бились князья. Этот статус Киев утратил лишь после монгольского вторжения, когда митрополит выехал из города[23].

Зеркало: Андреевский флаг

Ярче всего двойной стандарт виден, когда тот же «источниковый» критерий повернуть против оппонента. На просьбу объяснить Андреевский флаг у себя за спиной — почему он назван в честь апостола Андрея Первозванного и какое отношение Андрей имеет к России — собеседник ответа не имеет[5].

А ответ показателен: связь апостола Андрея с Русью происходит ровно из той же «Повести временных лет», которую оппонент только что отверг, — из легенды о путешествии Андрея вверх по Днепру и благословении холмов, где встанет Киев. Российская империя сделала Андреевский крест основой военно-морского флага, опираясь на эту самую летописную легенду. Выходит, тот, кто требует «книжного» подтверждения для Киевской Руси, сам держится за легенду — как только она работает на нужный нарратив.

Итог

Тезис «Киевской Руси не было» держится не на источниках, а на трёх последовательных подменах: поздний термин выдают за отсутствие государства, легенду об основании — за всю историю Руси, а собственную легендарную символику при этом оставляют вне критики. Различив термин, легенду и государство, видим, что никакого «разоблачения» нет — есть лишь риторический приём.

Хотел ли СССР спасти Чехословакию в 1938

Sat, 13 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Распространённый советский миф: в 1938 году, во время раздела Чехословакии, СССР будто бы единственный был готов её защитить, но ему «помешали». На самом деле советско-чехословацкий договор 1935 года обязывал Москву действовать лишь после Франции — а Франция войск не ввела. К тому же общей границы с Чехословакией не существовало, и Польша, помня разделы XVIII века и войну 1920 года, транзит советских войск отклонила. «Готовность» СССР спасти Чехословакию была скорее декларативной, чем практически осуществимой.

Миф о советском спасителе

Один из типичных советских нарративов о кануне Второй мировой войны утверждает: во время раздела Чехословакии в 1938 году Советский Союз хотел ввести войска на её защиту, но ему это «запретили». В таком изложении СССР предстаёт единственным государством, готовым остановить Гитлера, тогда как Запад Чехословакию «сдал»[1].

Этот сюжет звучит эффектно, но рассыпается, стоит лишь обратиться к тексту самого договора, на который нарратив и опирается.

Кто на самом деле делил Чехословакию

Сначала стоит убрать саму рамку «Гитлер забрал всё, а СССР хотел помешать». Чехословакию в 1938 году делил не один агрессор, а целая коалиция соседей. Гитлеру по Мюнхенскому соглашению (29–30 сентября 1938 года) отошла Судетская область, а в марте 1939 года — и вся Чехия, превращённая в «протекторат Богемии и Моравии». Польша воспользовалась моментом и в октябре 1938 года заняла Тешинскую область (Заользье), за которую воевала с чехами ещё в 1919-м. Венгрия по Первому венскому арбитражу (2 ноября 1938 года) получила юг Словакии и южное Закарпатье с венгерским меньшинством. А на остальных словацких землях в марте 1939 года возникло марионеточное профашистское Словацкое государство, союзное Гитлеру[5].

То есть «раздел» — это не поединок «Гитлер против СССР», а совместное действие нескольких государств, среди которых была и Польша. Это важно держать в голове, ведь именно на фоне этой реальной географии разворачивается советский миф о «спасителе».

Что на самом деле предусматривал договор 1935 года

Советско-чехословацкий договор о взаимной помощи был подписан 16 мая 1935 года и связан с советско-французским договором того же года. В нём была прописана чёткая очерёдность: советские войска приходят на помощь Чехословакии лишь после того, как это сделают французы[2].

Франция своих войск не ввела. Следовательно, по условиям договора и Советский Союз не был обязан — и не имел права — действовать самостоятельно. Это не «запрет извне», а прямое условие, под которым Москва сама подписалась. Призыв оппонента «открой сам договор, найди его в депозитарии и прочитай все статьи» здесь вполне уместен: миф держится именно на том, что договор не читают.

Проблема, которую обходит миф: география

Даже если бы политическое условие было выполнено, оставалось физическое: общей границы между СССР и Чехословакией не существовало. Советские войска должны были бы проходить транзитом — через Польшу или Румынию. Румынский маршрут затрудняли Карпаты; оставалась Польша[3].

А Польша пропустить советские войска категорически отказалась. Причины были историческими и вполне рациональными: поляки помнили, что в XVIII веке Российская империя трижды участвовала в разделах их государства, и свежую войну 1920 года, когда Красная армия под командованием Тухачевского шла на Варшаву. Вывод Варшавы был однозначным: советских войск на польской территории не появится ни при каких обстоятельствах[4].

Почему Запад пошёл на умиротворение

Остаётся вопрос, который миф обычно обходит: почему Британия и Франция вообще отдавали Гитлеру Судеты, а не остановили его силой. Ответ не в «предательстве» и не в тайной симпатии к нацизму, а в трезвом расчёте истощённых государств. Британия и Франция очень сильно пострадали от Первой мировой — свыше миллиона погибших, экономический кризис, — и вступать в новую большую войну за государство, которого на карте мира до 1918 года не существовало, не хотели. Сама Чехословакия была образованием 1918 года, слепленным из чешских, словацких и украинских (закарпатских) земель бывших империй[6]. Чемберлен, вернувшись из Мюнхена, искренне считал, что привёз «мир» — и ошибался: через год началась война.

Логика умиротворения была ещё и электоральной: в Лондоне и Париже опасались, что жёсткость лишь подтолкнёт Берлин, а следующие выборы в Германии могут привести к власти кого-то ещё хуже Гитлера — ведь кто такой Гитлер «на самом деле», тогда ещё никто не понимал, это проявилось чуть позже[7]. Ошибочность этой ставки история доказала уже в 1939 году. Но важно, что мотивом был страх перед новой мировой войной, а не готовность «сдать» Чехословакию Сталину, который будто бы единственный хотел её спасти.

Итог

Тезис «СССР хотел спасти Чехословакию, но ему помешали» выполняет конкретную пропагандистскую функцию — изобразить Советский Союз единственным носителем добра накануне войны. Но сам договор 1935 года, на который опирается этот нарратив, его же и опровергает: советские обязательства были обусловлены действиями Франции, которых не последовало, а транзит войск был невозможен без согласия Польши, которого тоже не было. Готовность, которую физически и юридически нельзя было реализовать, осталась на бумаге.

«Измена» Мазепы: разбор мифа

Sat, 13 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Клише «Мазепа-изменник» подаёт переход гетмана на сторону Карла XII (1708) как единичный моральный акт измены. Это односторонне. Отношения Гетманщины с Москвой были договорными — от Переяславских статей 1654 года до Коломакских статей 1687-го, — и именно Москва последовательно эти договорённости сужала. Мазепа служил не персоне царя, а Войску Запорожскому, действовавшему в рамках этих статей. Показательно, что односторонность «измены» пересматривает даже российский историк Татьяна Таирова-Яковлева.

Миф

Самый распространённый тезис: Мазепа «предал свою страну», предал Петра I, перейдя во время Северной войны на сторону шведского короля Карла XII[1]. В таком изложении это личная измена присяге — и именно на этом строится клеймо «Мазепа-изменник», закреплённое ещё российской имперской традицией (анафема 1708 года).

Первая поправка: «измену» пересматривают сами российские историки

Парадокс в том, что односторонность этого нарратива опровергает не только украинская сторона. Российский историк Татьяна Таирова-Яковлева (Санкт-Петербургский университет) в монографии «Иван Мазепа и Российская империя. История „предательства“» (2011) на основе российских архивных документов показывает, что история «измены» куда сложнее пропагандистского клише[2]. Когда тезис пересматривает историк с «обвиняющей» стороны, сводить всё к моральной измене уже не выходит.

Вторая поправка: отношения были договорными

Ключевое, что обходит миф, — Гетманщина не была безусловной собственностью московского царя. Её отношения с Москвой регулировались серией договоров («статей»), начиная с Переяславских 1654 года. Действующими на время Мазепы были Коломакские статьи 1687 года, заключённые при его избрании гетманом в период регентства царевны Софьи[3].

Здесь нужна точность: Коломакские статьи декларативно подтверждали казацкие права, но одновременно ограничивали политические права гетмана — то есть были очередным шагом Москвы к сужению автономии, а не её гарантией. Именно это и важно: отношения имели договорную форму, которую московская сторона последовательно переписывала в свою пользу. «Измена» в отношениях, где одна сторона годами размывает условия, — понятие как минимум двустороннее.

Важно и то, что сторона этих договоров была полноценным государством, а не бесформенной окраиной. Как подчёркивает Таирова-Яковлева, Гетманщина обладала всеми обязательными признаками государства: границами, административной и отдельной судебной системой, налогами и армией — и всё это сохранялось вплоть до конца XVIII века[12]. Другое дело, что полной независимости этому государству недоставало из-за проблемы легитимности: в тогдашней Европе суверена должен был кто-то «короновать» (например, Папа Римский), а самопровозглашённую отдельность надо было чем-то обосновать. Поэтому Богдан Хмельницкий апеллировал к временам Владимира и Руси, разыскивая исторические корни своего государства, — а геополитически Украина, зажатая между тремя большими соседями (Речью Посполитой, Московией, Османской империей), вынуждена была искать союз, чтобы устоять[13]. Союз с Москвой был одним из таких вариантов — а не актом вассальной преданности персоне царя.

Третья поправка: кому Мазепа был должен присягу

Миф предполагает, что Мазепа лично принадлежал Петру I. На деле его государством было Войско Запорожское (Гетманщина), действовавшее в рамках заключённых статей[5]. Непосредственным толчком к разрыву стал отказ Петра I защищать Украину от шведов (известный эпизод, когда царь ответил, что не может дать даже нескольких воинов) и опасность, что статус Украины станет разменной монетой в большой политике — вплоть до опасений, что её отдадут союзнику, королю Речи Посполитой[4]. В рамках договорной логики поступок Мазепы был не изменой стране, а попыткой сохранить её субъектность.

На прямой вопрос «кто кого предал» Таирова-Яковлева отвечает однозначно: Пётр предал Мазепу. Все договорённости, существовавшие с Украиной, были нарушены — причём нарушены первыми именно московской стороной. Пётр взял курс на централизованную систему, опираясь на новых советников (прежде всего Меншикова), ломал экономические отношения и, по сути, пытался уничтожить Гетманщину как отдельное государство[14]. Когда ведущая исследовательница Мазепы с «обвиняющей» стороны формулирует это так прямо, тезис о единичной «измене» гетмана окончательно теряет опору: разрыв произошёл потому, что сеньор разрушил условия, на которых держался союз.

Четвёртая поправка: «измена» опиралась на незаконную анафему

Само клеймо держалось не только на политике, но и на церковном акте — анафеме 1708 года. Но и она была нарушением церковных правил. Анафему в церкви может налагать только духовное лицо и только на духовное лицо; светского человека анафема не касается. Мазепу — гетмана, мирянина — предали анафеме только по прямому приказу Петра I, вопреки церковным законам[6]. То есть инструмент, которым освящали «измену», сам был применён незаконно и сугубо по политической воле царя.

Пятая поправка: право вассала сменить сеньора

Самое важное, что разрушает моральную рамку «измены», — это правовой контекст эпохи. В тогдашней Европе действовала вассально-сеньориальная «лестница» с чётко прописанными взаимными обязанностями. Ключевое правило: если сеньор не заботится о своём вассале — прежде всего не защищает его, — вассал имеет полное право перейти под власть другого сеньора. Это признанное право, а не нарушение[7].

Именно так сложилась ситуация 1708 года: когда Мазепа попросил у Петра I помощи для обороны Украины от шведов, царь отказал — и это и стало причиной перехода гетмана от сеньора по имени Пётр к сеньору по имени Карл[7]. В логике феодального права это реализация права, а не слом присяги.

Этот конфликт уходил корнями ещё к Переяславской раде 1654 года, где столкнулись два понимания договора. Европейское (на которое ориентировались украинцы) — договор равных сторон. Московское — договор как «служение», где царь всегда выше. Показательный эпизод: на раде боярин Бутурлин отказался принести взаимную присягу от имени царя — мол, московский самодержец присяги никому не приносит, присягать может только украинская сторона[8]. Уже тогда отношения строились как неравные — и позднее Москва последовательно толковала их в свою пользу.

«Мазепинство» как кремлёвская идеологема

Клеймо «изменника» не осталось в XVIII веке — оно превратилось в устойчивую идеологему, пережившую и Российскую империю, и СССР. В диалоге двух историков, Александра Набоки и Виталия Дрибныци, её генеалогия изложена сжато: Пётр I лично обиделся на Мазепу, эту обиду церковно «благословил» Феофан Прокопович — и из этого выросло «мазепинство» как ярлык в российской идеологии, то есть антиукраинский ирредентизм: убеждение, что украинские земли «испокон веков» российские, а значит, никто, кроме Москвы, не имеет права на них претендовать[9].

Парадоксально, но украинская элита долго не воспринимала империю как чужую. По наблюдению Таировой-Яковлевой, украинцы немало сделали для её строительства и поначалу считали, что создают собственную империю, будучи её влиятельной частью. Разочарование пришло позже — когда отношение к ним изменилось; именно из этой обиды появилась анонимная «История русов» (рубеж XVIII–XIX веков) — памфлет обиженной казацкой старшины, отстаивавший отдельность и права «малороссов»[15]. То есть даже память о Мазепе как о «своём» жила в среде, которую Москва только что интегрировала, — и «изменником» его сделала уже имперская идеология, а не современники.

Фигура Прокоповича здесь не случайна. До 1709 года он был апологетом Мазепы — посвятил гетману свою драму «Владимир» и восхвалял его в проповедях; но после Полтавской битвы (8 июля 1709-го) резко перешёл на сторону царя и уже 24 июля произнёс проповедь, где заклеймил гетмана и его сторонников как изменников, подав союз с Карлом XII как «иудину измену» православия и царской власти. Впоследствии именно Прокопович стал главным идеологом петровских реформ. То есть «анафема Мазепе» с самого начала была не богословским приговором, а политическим инструментом, обслуживавшим тот же проект интеграции украинской церковной элиты в империю.

Дальнейшая «горячность» Москвы именно к украинской теме — не случайная эмоция, а структурная черта. Российский ирредентизм, замечают собеседники, радикальнее польского или финского: отделение Финляндии Москва в своё время пережила спокойно, а на украинскую субъектность реагирует «как бык на красное». Корень — тот же, что и в мифе об «искусственной нации»: ещё с середины XIX века империя не может признать украинцев отдельным народом с собственной историей, и эта установка «сидит» в ней больше ста лет[10]. В этой рамке и «измена» Мазепы, и позднейшая «измена» Бандеры — явления одного порядка: любая попытка украинской самостоятельности автоматически квалифицируется как «измена» Москве.

Обратная сторона этой логики обнажает двойной стандарт. Сама Россия, столь ревностно оберегающая «свой» ирредентизм, отказывает в нём собственным коренным народам: по наблюдению Дрибныци, татары, башкиры, якуты, дагестанцы настолько русифицированы, что никакого движения к самоопределению не видно — и не случайно: в современной РФ нет ни одной школы с национальным языком обучения с 1-го по 10–11 класс, родной язык теплится разве что в семьях и малых сёлах, а большие города русифицированы полностью[11]. Показательный контраст: даже в советской Украине украинские школы вопреки давлению существовали — и именно это помогло сохранить национальную идентичность, которую «мазепинство» в российском лексиконе до сих пор подаёт как «измену»[11]. Иначе говоря, клише «Мазепа-изменник» — не историческая оценка события 1708 года, а элемент живой доктрины, отказывающей украинцам в праве быть собой.

Итог

«Мазепа-изменник» — это оценка с одной, имперской перспективы, выдающая договорный конфликт за моральное преступление одного человека. Если держать в поле зрения обе стороны — серию статей, которые Москва сужала, отказ защищать Гетманщину и пересмотр «измены» даже российской историографией, — клише распадается. Остаётся не измена, а разрыв договорённостей, ответственность за который как минимум обоюдная.

Западная Украина под Польшей и советский миф

Sat, 13 Jun 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Советский (а ныне российский) нарратив изображает межвоенную Западную Украину под Польшей как край бесправия, население которого якобы завидовало «возможностям» по советскую сторону границы. Факты это опровергают: в Польше была частная собственность на землю — против советской коллективизации, действовали украинские школы, а украинец Василий Мудрый был вице-маршалом Сейма. Тезис «СССР давал украинцам социальный лифт» — это подгонка под схему «СССР — добро, Запад — зло», не подкреплённая источниками.

Миф

Советская пропаганда — и её современные перепевы — утверждают, что в 1930-е годы украинское население Западной Украины, которая тогда входила в состав Польши, имело ограниченные права и завидовало своим землякам по советскую сторону границы. Мол, Советский Союз давал украинцам бо́льшие возможности, чем «панская» Польша[1].

Конкретный пример, который приводят сторонники этого нарратива: молодой украинец в Польше будто бы не имел социального лифта, тогда как в СССР такой же юноша мог подняться по социальной лестнице — стать «красным командиром» или председателем колхоза.

Социальный лифт: факты против нарратива

Первый вопрос, который рушит этот тезис: завидовать — чему именно? Колхозной системе? В межвоенной Польше сохранялась частная собственность на землю, тогда как в Советском Союзе продолжалась коллективизация с её раскулачиванием и Голодомором[2].

Аргумент об отсутствии карьерных перспектив опровергается одним фактом: вице-маршалом польского Сейма — заместителем главы парламента — был украинец[3]. Речь идёт о Василии Мудром (1893–1966), главе Украинского национально-демократического объединения (УНДО), которого избрали вице-маршалом Сейма в 1935 году и переизбрали после выборов 1938-го. Это вполне приличная карьерная ступень — недостижимая, к слову, для любого украинца в условиях советской однопартийной системы.

Так же ложным является утверждение о нехватке украинского образования. В Польше существовали украинские школы, двуязычные школы и польские школы — как в любом цивилизованном государстве того времени[4]. Число украинских школ действительно сокращалось под давлением польских властей в конце 1930-х, но сама система национального образования работала. Не получить образование в тогдашней Польше (как и в СССР) можно было разве что из-за отсутствия желания или из-за жизни на отдалённом хуторе без доступа к школе.

Поэтому все эти аргументы, как прямо говорит автор видеодиспута, «высосаны из пальца»[5].

«Сталин оттягивал войну»

К этому же нарративу примыкает другой миф — будто выгодный германский кредит позволил Сталину «оттянуть» начало войны и лучше подготовиться. Это переворачивает причинно-следственную связь. То, что и Гитлер готовился напасть на Сталина, и Сталин на Гитлера, — общее место для всех историков, которые серьёзно занимаются Второй мировой войной. Сталин войну не оттягивал — он её приближал[6].

Почему это работает как пропаганда

В основе всех этих утверждений — устойчивая схема советского нарратива: Советский Союз изображается центром добра, а условный Запад, в том числе и Польша, — центром зла. Под эту схему подгоняются любые аргументы, не опирающиеся на источники[7].

Понимание этого механизма важно не только для оценки прошлого: та же бинарная оптика «СССР/Россия — добро, Запад — зло» лежит в основе современной кремлёвской пропаганды об Украине.

Российско-украинская война 2014

Mon, 27 Apr 2026 00:00:00 GMT

TL;DR. Российская агрессия против Украины началась в 2014 году — несмотря на закреплённый в законодательстве нейтральный статус. Попытка Кремля создать из юго-восточных областей искусственный проект «Новороссия» (Харьковская, Запорожская, Одесская «народные республики») провалилась. Аргумент Москвы о «разборках между США и Россией» не объясняет, почему эти «разборки» обязательно должны происходить на территории Украины.

Начало агрессии

Российская агрессия против Украины началась в 2014 году, несмотря на то что нейтральный статус страны был закреплён в её законодательстве. В августе 2014 года произошло вторжение диверсионно-разведывательных и ротно-батальонных групп российской армии на территорию Украины.

Крым: «референдум» или оккупация

Стержневой миф этой войны — будто Крым «сам выбрал» Россию на референдуме. Факты говорят иное. Аннексия Крыма незаконна — это не оценка одной из сторон, а квалификация Генеральной Ассамблеи ООН (резолюция 68/262 от 27 марта 2014 года), а сама оккупация началась в ночь с 26 на 27 февраля 2014-го[6]. Никакого референдума по международному праву не проводилось: то, что устроили под военной оккупацией 16 марта 2014 года, — это опрос, который, по словам автора, «можно провести и у себя в подъезде». А ссылка на то, что «жители рады», ничего не доказывает: в условиях оккупации человек не говорит свободно — за сказанное иначе можно потерять всё, как в своё время крымские татары[7].

Не выдерживает критики и тезис «Украина сама отдала Крым, потому что не воевала». Причина была не в «нежелании», а в обстоятельствах: в начале 2014 года не хватало руководства и чётких приказов (с мест шли указания «не стрелять, ещё не разобрались»), украинский гарнизон в Крыму насчитывал менее 10 тысяч — преимущественно местных призывников, часть которых перешла на сторону РФ, — против примерно 20 тысяч российских военных в Севастополе и «зелёных человечков»[8]. Полномасштабный бой в городах стоил бы огромных жертв среди гражданских, поэтому войска вывели именно чтобы этого не допустить. Вынужденное отступление — не согласие.

Геополитический предлог — и его абсурдность

Один из основных российских тезисов — будто «геополитическое противостояние США и России» автоматически оправдывает военные действия на территории третьей страны[1]. В видеодиспуте Дрибныця задаёт очевидный вопрос: если это действительно спор между Москвой и Вашингтоном, почему он должен «разбираться» именно на территории Украины? Этот вопрос не получает никакого содержательного ответа[2].

Проект «Новороссия»

Владимир Путин пытался реализовать проект «Новороссия» — искусственное объединение юго-восточных регионов Украины в квазигосударственное образование под контролем Кремля. Реальной попыткой стали «народные республики»: Харьковская, Запорожская, Одесская. Ни одна из них не удержалась — местное население не поддержало проект, и за пределы ОРДЛО «Новороссия» так и не вышла. В видео Дрибныця прямо называет это провалом[3].

«Русский Донбасс» — анахронизм

Отдельный стержень оправданий — будто Донбасс «испокон веков русский». Это анахронизм сразу в двух измерениях. Во-первых, само название «Донбасс» — промышленное, а не этническое: это Донецкий угольно-промышленный бассейн, начавший формироваться лишь в начале XIX века[12]. Как уточняет историк Надежда Темирова, сам термин появился в первой трети XIX века — его ввёл горный инженер Евграф Ковалевский (к слову, с украинскими корнями) как сокращение от «Донецкий каменноугольный бассейн»[16]. То есть это геолого-промышленная категория, а не название «исконно русской земли».

А сам индустриальный Донбасс был международным проектом. Первые залежи в промышленных масштабах начали разрабатывать лишь во второй половине XIX века: в 1869 году валлиец Джон Юз основал металлургический завод и посёлок Юзовку — нынешний Донецк. К 1900 году в пределах Донецкой и Луганской областей работало уже 13 металлургических заводов, а Донбасс давал свыше 90% общероссийской добычи угля[19]. Индустриальный Донбасс, на который опирается образ «русского Донбасса», возник в конце XIX века как международный промышленный проект в составе империи — а не как «исконно русская» земля.

Во-вторых, до XIX века устойчивых границ здесь просто не было. Южным рубежом Московского царства в XVII веке была Белгородская засечная черта (возводившаяся с 1630-х годов) — оборонительная полоса против набегов Крымского ханства; Белгород был самой южной линией Московии[13]. Степь за ней была ничейной, никому толком не подконтрольной территорией: туда доходили и казацкие сабли, но «русской» она от этого не становилась[14]. Во времена Богдана Хмельницкого (с 1648 года) сюда доходили казацкие зимовники; а принадлежность села определялась не линией на карте, а тем, кому оно платило дань — гетману или московскому царю[15]. Границы в современном понимании — с пограничниками и колючей проволокой — начали формироваться лишь в XIX веке[14]. Так что проецировать нынешние этнополитические категории на XVII век — методологическая подмена, на которой и держится миф.

В-третьих, заселяли эту степь не «русские вообще», а прежде всего казаки. Как показывает Темирова, крепостная Московия не имела свободного населения для опасного пограничья, поэтому на сторожевую службу брали казаков; именно казаки с семьями строили и заселяли первые города-крепости на севере региона (в частности, нынешний Славянск, 1676 год), охранявшие соляные промыслы[17]. Ещё показательнее южная часть: до разрушения Запорожской Сечи в 1775 году приазовские земли относились к Кальмиусской паланке Войска Запорожского — административной единице казацкого государства. И лишь после упразднения паланки, в 1779 году, сюда привели около 30 тысяч выселенных из Крыма греков, а в первой четверти XIX века регион охватила немецкая (меннонитская) колонизация — всё это уже в рамках имперской политики замещения населения, а не «исконной русскости»[18]. Иначе говоря, до прихода империи Донбасс был казацкой степью, а не «русской землёй».

Контекст военной теории

В видеодиспуте автор опирается на классика военной теории — прусского генерала Карла фон Клаузевица (XIX век). Один из ключевых принципов Клаузевица: агрессор всегда представляет себя миролюбивым. Это не риторический приём, а функциональное требование. Агрессору выгодно, чтобы жертва не оказывала вооружённого сопротивления — поэтому он всегда призывает «договориться», «остановить кровопролитие», «найти компромисс» — на своих условиях.

Этот принцип помогает правильно интерпретировать кремлёвские призывы к «миру» в Украине начиная с 2014 года: это не поиск компромисса, а тактический ход для закрепления уже захваченных территорий.

«Войны нет — есть мобилизация»

Производный от этого приём отрицания — тезис «у вас нет войны, у вас есть мобилизация». В видеодиспуте автор показывает его несостоятельность: мобилизация — один из элементов войны, и то обстоятельство, что войну формально не объявили, ничего не меняет[4]. Это подтверждает и история самой России. За последние сто лет она объявляла мобилизацию трижды: в 1914 году, с чего началась Первая мировая война; в 1941-м, когда Сталин объявил мобилизацию против Германии (советская «Великая Отечественная»); и в 2022-м. Первые два раза обернулись мировыми войнами[5].

Почему Россия напала: реваншизм, а не НАТО

Отдельный вопрос — подлинная причина вторжения. По анализу историка Сергея Громенко, это не «расширение НАТО», а имперский реваншизм — реванш за поражения 1990-х, когда Россия не смогла отобрать Крым лишь из-за внутренних неурядиц (конституционный кризис 1993 года, война в Чечне)[11]. Моделью стала российско-грузинская война 2008 года: захватив Южную Осетию и Абхазию, Россия, несмотря на экономический провал, политически сплотилась, а рейтинги Путина взлетели; ту же схему повторили для Крыма в 2014-м, планы по которому существовали как минимум с 2008 года[9].

Отсюда и важный вывод: это не только война Путина. По опросам, 60–67 % россиян её поддерживают и считают, что ведут войну с Западом, а Украину не воспринимают как субъект; меньшинство (около 15–25 %) требует продолжения как «священной войны»[10]. Личная ответственность Путина бесспорна, но сводить всё лишь к нему — ошибочно: имперская власть веками мешала России дозреть до политической нации, и современная Россия, по Громенко, напоминает побеждённую, но не переосмыслившую себя Германию после Первой мировой войны[11].

Почему именно Крым: травма российского сознания

Отдельно Громенко объясняет, почему реваншизм фиксируется именно на Крыме. Причина не только военная или экономическая, но и «травматическая». Без Крыма в российской истории де-факто нет античности и раннего средневековья — остаётся глубокая периферия. Вся «великая» древняя история — эллинские полисы, римско-византийское наследие — географически сосредоточена в Крыму, а не в коренной России. Поэтому всякий раз, когда Россия овладевает Крымом — в конце XVIII века, в начале XX или теперь в XXI, — это «греет» национальную гордость «великого русского»[20].

К этому добавляется миф о Севастополе. Последние полтора столетия город подают как «город русской славы», хотя исторически русские потерпели там тяжёлые поражения — и в Крымскую войну, и во Вторую мировую. Громенко называет это парадоксом коллективной психиатрии: реальные поражения миф не разрушают, а напротив питают[21]. То есть Крым нужен Кремлю не как территория, а как символический фундамент имперской идентичности — отсюда и немедленность аннексии 2014 года.

Показательно, что стратегическую неотделимость Крыма от Украины осознавали и сами украинские государственные деятели — задолго до 2014 года. Гетман Павел Скоропадский ещё в 1919-м писал, что Украина не может существовать без Крыма: это «туловище без ног», ведь кто бы ни владел полуостровом, он будет угрожать Украине и в Приазовье, и в Одессе, а полноценно развивать юг без украинского Крыма невозможно[22]. Переговоры правительства Скоропадского с крымским и кубанским краями 1918 года — отдельный сюжет, которому Громенко посвятил монографию.

Что это значит для истории

Российско-украинская война 2014 года стала первой с 1945 года попыткой силового передела границ в Европе. Её полномасштабное продолжение в 2022 году подтвердило, что проект «Новороссия» не исчез, а временно отложился.

Финляндия во Второй мировой войне

Sat, 28 Mar 2026 00:00:00 GMT

Участие Финляндии во Второй мировой войне — сложная и часто упрощаемая страница истории. Финляндия формально воевала на стороне нацистской Германии, но её цели и мотивы кардинально отличались от немецких.

Зимняя война (1939--1940)

В ноябре 1939 года СССР напал на Финляндию, а не наоборот. Эта агрессия, известная как Зимняя война (ноябрь 1939 — март 1940), стала прямым следствием пакта Молотова-Риббентропа, по которому Финляндия попала в советскую сферу влияния.

Несмотря на героическое сопротивление финской армии, по условиям Московского мирного договора Финляндия была вынуждена отдать значительные территории — в частности Карельский перешеек и район Выборга.

Война-продолжение (1941--1944)

Когда Германия напала на СССР в июне 1941 года, Финляндия под командованием маршала Карла Густава Маннергейма воспользовалась случаем вернуть утраченные территории. Финская армия отвоевала земли, забранные Советским Союзом во время Зимней войны.

Принципиальное отличие заключалось в том, что Финляндия воевала исключительно за свои территории. В отличие от плана «Барбаросса», который предусматривал продвижение немецких войск до Урала, финская армия остановилась на довоенных границах. Маннергейм отказался участвовать в штурме Ленинграда, ограничившись обороной восстановленных финских рубежей.

Итоги

После поражения Германии финские территории, отвоёванные в 1941 году, снова были забраны Советским Союзом. Финляндия вернулась к границам, установленным после Зимней войны.

Финляндия оказалась в трагической ситуации: жертва советской агрессии, она была вынуждена стать ситуативным союзником нацистской Германии — не ради идеологии, а ради возвращения собственной земли. Эта война для Финляндии была не идеологической, а оборонительной и территориальной.

Насилие над женщинами во Второй мировой войне

Sat, 28 Mar 2026 00:00:00 GMT

Одна из самых трагических и наиболее замалчиваемых страниц Второй мировой войны — массовое насилие над гражданскими женщинами, которое началось с момента вступления советских войск на территорию Германии в последние месяцы войны.

Масштаб и обстоятельства

Когда Красная армия вошла на территорию Третьего рейха, началось массовое насилие над гражданскими женщинами — от подростков до пожилых женщин. Это явление носило системный характер, хотя формально противоречило приказам командования.

Существовала специальная директива, обязывавшая командиров относиться к гражданскому населению, особенно к женщинам, с должным вниманием и уважением. Однако эта директива фактически не работала. Масштабы насилия были настолько велики, что никакие приказы не могли их остановить.

Попытки противодействия

Советское командование всё же предпринимало попытки уменьшить масштабы преступлений. Происходили расстрелы и судебные процессы над военными, признанными виновными в насилии. Однако это были попытки уменьшить явление, а не искоренить его. Система была заинтересована в поддержании образа «нации-освободительницы», поэтому инциденты не столько наказывались, сколько скрывались.

Замалчивание и раскрытие темы

На протяжении десятилетий тема была полностью табуирована в советской и постсоветской историографии. Первым толчком к её осмыслению стала публикация в 1980-х годах мемуаров немецкой женщины, описавшей свой опыт. Эти воспоминания привлекли внимание журналистов и исследователей.

Настоящий прорыв произошёл во время так называемой советской архивной революции — когда стали доступными ранее засекреченные документы, подтверждавшие системный характер насилия.

Оценки масштабов

Британский военный историк Энтони Бивор, автор книг «Падение Берлина» и «Вторая мировая война», приводит оценку приблизительно в 3,5 миллиона немецких женщин, пострадавших от насилия со стороны советских военных. Эта цифра является дискуссионной — часть исследователей считает её завышенной, другие указывают на сложность точного подсчёта из-за систематического уничтожения документов и нежелания жертв свидетельствовать. Однако даже самые консервативные оценки свидетельствуют о масштабной трагедии.

Эта тема остаётся болезненной и политически чувствительной. Признание масштабов насилия не умаляет подвиг миллионов советских солдат, но требует честного взгляда на все стороны войны.

Пакт Молотова-Риббентропа

Sat, 28 Mar 2026 00:00:00 GMT

Пакт Молотова-Риббентропа — договор о ненападении между Советским Союзом и нацистской Германией, подписанный 23 августа 1939 года. Официально это был договор о ненападении сроком на 10 лет. Но подлинное значение пакта заключалось не в его публичной части.

Секретный протокол

К договору прилагался секретный протокол, составленный на двух языках — немецком и русском. К протоколу была приложена карта, на которой линиями был обозначен раздел сфер влияния между двумя тоталитарными государствами в Восточной Европе. На карте стояли подписи Сталина и Риббентропа.

Согласно протоколу, Советский Союз получал сферу влияния над Финляндией, Эстонией, Латвией, Литвой, Восточной Польшей и Бессарабией. Эти договорённости фактически стали планом раздела Европы, который обе стороны начали реализовывать уже через неделю — с нападения на Польшу.

«Золотой сентябрь»: освобождение или оккупация

Исполнение секретного протокола и породило отдельный советский миф — о «золотом сентябре» 1939 года, будто бы освобождении Западной Украины и Беларуси. Хронология не оставляет места для этой версии: 1 сентября на Польшу напала нацистская Германия, 17 сентября — сталинский СССР; именно с этого началась Вторая мировая война[4]. Запад Польши забрала Германия, восток — Советский Союз: Гитлер и Сталин поделили независимое государство по пакту, который только что подписали[5].

Итак, «освобождение из-под польских панов» — это на самом деле нападение на независимое государство и его оккупация, а не освобождение[6]. А главное — само оправдание узнаваемо. Тезис о «защите притесняемого русскоязычного населения» дословно повторяет аргументацию нацистской Германии: то, что Гитлер говорил в 1938 году про Судетскую область (будто бы преследуемых чехами немцев), позже слово в слово прозвучало в отношении Крыма и Донбасса[7]. Один риторический шаблон — «защищаем своих» — дважды прикрывал захват чужой территории.

«Мюнхен был первым»: разбор аргумента

Распространённый аргумент кремлёвской пропаганды: мол, западные державы сами отдали Гитлеру Чехословакию в Мюнхене 1938 года, так что пакт был лишь вынужденным ответом. Это манипуляция, которая уравнивает вещи разной природы. Мюнхенское соглашение было ошибочной попыткой умиротворения — уступкой ради избежания большой войны. Пакт Молотова-Риббентропа был договором о разделе Европы между двумя диктатурами[1]: Мюнхенский сговор не привёл к началу войны, а пакт — привёл непосредственно[2].

Вклад Сталина в приход Гитлера к власти начался ещё раньше. Перед выборами в Рейхстаг немецкие коммунисты и социал-демократы традиционно шли вместе, но по личной команде Сталина коммунисты пошли отдельно — социал-демократов объявили «приспешниками капитализма». Раскол левого электората дал Гитлеру шанс, и он им воспользовался[3].

Реакция советского общества

Для советских людей пакт стал шоком. На протяжении многих лет официальная пропаганда изображала нацизм как главного врага, воспитывала ненависть к фашизму. И вдруг — договор о дружбе с тем самым врагом.

Однако люди молчали. В тоталитарном государстве открытый протест был невозможен. Как писал Пушкин в «Борисе Годунове» — «народ безмолвствует». Эта формула точно описывает реакцию советского общества.

Пропагандистский разворот

Пропаганда совершила стремительный разворот. Если раньше нацизм осуждался как абсолютное зло, то после подписания пакта Вячеслав Молотов на официальном уровне заявил: «Нацизм — это идеология. Как можно бороться с идеологией?» Эта фраза зафиксировала цинизм сталинского режима, который превращал идеологические принципы в инструмент текущей политической конъюнктуры.

«Превентивный удар»: почему это не оправдывает Гитлера

Отдельный — и противоположный — миф раскручивают Виктор Суворов (Владимир Резун) и Марк Солонин: мол, СССР сам готовился напасть на Германию, так что удар вермахта 22 июня 1941 года был превентивным, вынужденной самообороной. Здесь необходимо точное различение двух вещей, которые пропаганда намеренно сливает: факт советской подготовки наступления и мотив немецкого нападения.

Что Сталин готовил наступление летом 1941 года — ныне почти не дискуссионный тезис. Его ещё в конце 1980-х выдвинул разведчик-перебежчик Резун (под псевдонимом «Виктор Суворов») в книге «Ледокол», анализируя косвенные данные[9]. Позже его подтвердила уже академическая, к тому же российская наука: Михаил Мельтюхов в труде «Упущенный шанс Сталина» (2000) поминутно разобрал доступные документы, а Александр Гогун в книге «Ошибка 1941» (Херсон, 2021) резюмирует: спор сузился лишь до приблизительной даты запланированного советского удара — 6 или 15 июля 1941 года[10].

Но отсюда не следует, что немецкое нападение было «превентивным». Превентивный удар — это удар на опережение врага, планы которого ты знаешь. А немецкая разведка о советских планах не знала: ссылки на «советскую угрозу» в немецкой ноте были лишь оправданием собственной агрессии — немцы фактически угадали наугад, а на Нюрнбергском процессе документально подтвердить свои утверждения не смогли[8]. Хронология добавляет решающий штрих: директиву «Барбаросса» (план агрессивной войны против СССР) Гитлер подписал 18 декабря 1940 года — то есть раньше, чем был составлен советский план наступления[11]. Обе диктатуры готовились напасть друг на друга, но решение о нападении Германия приняла независимо и заранее, не имея сведений о советских приготовлениях. Поэтому тезис о «превентивной войне» — не оправдание, а ещё одна подмена: реальная подготовка наступления Сталиным не превращает нападение Гитлера в самооборону.

Пакт Молотова-Риббентропа остаётся одним из самых красноречивых примеров сговора двух тоталитарных режимов, который непосредственно привёл к началу Второй мировой войны и трагедии миллионов людей в Восточной Европе.

Первая мировая война

Sat, 28 Mar 2026 00:00:00 GMT

Первая мировая война (1914--1918) — глобальный вооружённый конфликт, коренным образом изменивший политическое устройство Европы и всего мира. Вопреки распространённому упрощению, будто войну вызвало убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, причины конфликта были значительно глубже и касались борьбы за передел колониального мира.

Причины войны

К концу XIX века мир уже был поделён между старыми колониальными империями — Британской, Французской и Российской. Однако новые национальные государства, в частности Италия и Германия, объединённые лишь во второй половине XIX века, нуждались в ресурсах и рынках. Они стремились получить свою долю колоний, но передел был возможен только силовым путём.

По сути, справедливой стороны в этом конфликте не было — все участники были агрессорами, каждый преследовал собственные империалистические интересы. Война стала закономерным результатом обострения противоречий между великими державами.

Отдельным фактором была Франко-прусская война 1871 года, после которой Франция потеряла Эльзас и Лотарингию и стремилась к реваншу. Это желание мести стало одним из движущих мотивов, подтолкнувших Францию к жёсткой позиции на мирных переговорах.

Когда началась война

Даже дата начала войны — вопрос, на котором «знатоки истории» регулярно прокалываются. В историографии сосуществуют два подхода: отсчёт от 28 июля 1914 года, когда Австро-Венгрия напала на Сербию, или от 1 августа 1914 года, когда Германская империя объявила войну Российской.

Так же часто путают состав блоков. Тройственный союз образовывали Германия, Австро-Венгрия и Италия — но Италия в 1915 году объявила нейтралитет, а впоследствии перешла на сторону Антанты. К Антанте, ядром которой были Великобритания, Франция и Российская империя, на протяжении войны присоединился ряд государств — от Греции до Румынии.

Последствия для побеждённых

Версальский мирный договор 1919 года возложил всю вину на Германию, хотя объективно ответственность несли все стороны. Последствия для побеждённых были катастрофическими:

Австро-Венгрия — полностью распалась на отдельные национальные государства
Османская империя — прекратила существование, на её обломках образовалась Турция и ряд новых государств на Ближнем Востоке
Болгария — потеряла значительную часть своих территорий
Германия — армию ограничили до 100 000 человек, отобрали колонии, наложили огромные репарации

Эти унизительные условия, особенно для Германии, не привели к длительному миру, а наоборот — создали почву для реваншизма и прихода к власти нацистов, что в итоге вызвало Вторую мировую войну.

Русь

Sat, 28 Mar 2026 00:00:00 GMT

Русь — средневековое государство с центром в Киеве, существовавшее со второй половины IX века до середины XIII века, когда оно было разрушено монгольским нашествием. Это один из наиболее дискуссионных периодов восточноевропейской истории, вокруг которого до сих пор не утихают споры между украинскими, российскими и западными историками.

Терминологический вопрос

Принципиально важный момент: терминов «Киевская Русь», «Московская Русь» или «Новгородская Русь» в средневековых источниках не существует. Эти названия были изобретены историками XIX века для удобства классификации. Современники называли это государство просто «Русь», а его центром был Киев. Разграничение на «Киевскую» и «Московскую» Русь создаёт ложное впечатление существования двух параллельных или сменявших друг друга государств, что не соответствует исторической действительности.

На позднем происхождении самого термина строится российский миф, будто «Киевской Руси не было вообще». Подробный разбор этой подмены понятий — в статье «Киевской Руси не было» — разбор мифа.

Киев и Москва: хронология

Киев как поселение существовал примерно с V века нашей эры и стал столицей могущественного государства, контролировавшего огромные территории от Балтийского моря до Чёрного. Москва же впервые упоминается в летописях лишь в XII веке — то есть когда Киев уже несколько столетий был центром Руси.

В 1240 году монголы разрушили Киев. На тот момент Москва как поселение ещё практически не имела никакого политического значения.

Московское княжество — другая история

Начиная с XIV века, Москва начала собирать окрестные земли — но это были не земли Руси. Территория Московского княжества лежала между реками Москвой и Окой и включала Московское, Владимиро-Суздальское и Тверское княжества. Это был отдельный политический процесс, который не был прямым продолжением государственности Руси с центром в Киеве.

Отождествление Московского царства с Русью — это более поздняя идеологическая конструкция, обслуживавшая политические нужды Российской империи.

Версальский договор

Sat, 28 Mar 2026 00:00:00 GMT

Версальский мирный договор, подписанный 28 июня 1919 года, официально завершил Первую мировую войну. Однако вместо длительного мира он создал условия, неотвратимо ведшие к новому, ещё более страшному конфликту. Договор возложил всю вину за войну на Германию, хотя ответственность за конфликт объективно несли все его участники.

Военные ограничения

Условия договора фактически уничтожили Германию как военную державу:

Армия ограничена до 100 000 человек (4 000 офицеров и 96 000 солдат), разрешено лишь стрелковое вооружение и лёгкая артиллерия
Авиация — полностью ликвидирована
Танковые войска — запрещены
Флот — уничтожен, в том числе подводный
Территория сокращена, все колонии переданы под мандаты Великобритании и Франции

Экономическая катастрофа

Следствием репараций и экономических ограничений стала гиперинфляция 1920-х годов, вошедшая в учебники экономики как классический пример. Существует известная иллюстрация масштаба катастрофы: человек заходит в кофейню, заказывает кофе — цена 3 миллиона дойчмарок. Через 15 минут, когда приносят счёт, цена уже составляет 6 миллиардов. Дети играли на улицах пачками обесцененных банкнот вместо игрушек.

Ситуация была настолько критической, что в 1928--1929 годах американцы начали предоставлять Германии восстановительные кредиты. Логика была прагматичной: невозможно взыскать репарации с полностью обанкротившейся страны.

Версальская система и безгосударственные народы

Версаль 1919 года — не один договор, а система из нескольких мирных соглашений, перекроивших карту Европы: помимо собственно Версальского, это Сен-Жерменский (с Австрией), Трианонский (с Венгрией) и Севрский (с Османской империей) договоры[6]. Германия по этой системе потеряла все заморские колонии, около 1/7 территории и заметную часть населения[5]. (По точным подсчётам — около 13 % европейской территории и примерно десятую часть населения; устные «1/7» и «до 1/12» — округления того же порядка.)

Оборотная сторона победы Антанты — то, что новую карту начертили неравномерно. Многие народы Восточной Европы не получили собственной государственности или оказались в составе чужих государств: словаки в Чехословакии имели меньше прав, чем чехи; хорваты оказались в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (впоследствии Югославии); украинцы государственности не получили вообще[6]. Именно эта несправедливость питала межвоенный реваншизм — и не только немецкий.

Этот контекст объясняет, почему радикальные националистические движения безгосударственных народов стремились не «исправить», а сломать Версальскую систему. В изложении Дрибныци цель Степана Бандеры совпадала здесь с целью Гитлера: оба считали систему версальских договоров несправедливой и хотели её разрушить, а не пересмотреть на новой конференции[7]. Совпадение тактической цели, впрочем, не означало союза: о том, почему ОУН очень быстро оказалась в конфликте с нацистской Германией, отказавшей украинцам в государственности, — в отдельном разборе «Был ли ОУН фашизмом?».

Перевооружение в обход договора

Формально Германия не имела права на полноценные вооружённые силы. Фактически же обход ограничений начался задолго до Гитлера — и в значительной мере на территории СССР. Ещё во времена Веймарской республики по Рапалльскому договору между советской Россией и Германией действовало тайное соглашение о военном сотрудничестве: на верфях Николаева строились корабли и подводные лодки, в Саратове работала школа немецких лётчиков — технологии нарабатывались ещё в 1920-е годы[1]. Военные заводы советской Украины и советской России работали на Веймарскую республику, частично обеспечивая её армию и вооружение; на советских полигонах готовились немецкие лётчики, танкисты и артиллеристы[2]. В литературе 1990-х это явление получило меткое название: «фашистский меч ковался в СССР».

При этом одномоментного «выхода» Германии из Версальского договора не было: после 1933 года она освобождалась от его ограничений постепенно, шаг за шагом нарушая конвенции[3].

Постепенные нарушения Гитлером

Придя к власти, Гитлер с 1935 года начал последовательно нарушать условия Версальского договора. Стратегия была постепенной и рассчитанной на нежелание Великобритании и Франции воевать:

Сначала Гитлер попросил разрешения на небольшой флот — и получил его
Затем увеличил армию сверх установленных лимитов
Ввёл всеобщую воинскую повинность
Ремилитаризовал Рейнскую зону

Великобритания и Франция шли на уступки, потому что цена Первой мировой была для них слишком высокой. Только под Верденом в 1916 году погибло около 600 000 человек с обеих сторон. Общества этих стран категорически не желали новой большой войны.

От уступок к агрессии

С каждым годом небольшие уступки Гитлеру становились всё более значительными. Лидеры союзников понимали, что именно Версальский договор привёл к власти Гитлера и идею реваншизма, — и ради иллюзии безопасности в Европе пожертвовали Чехословакией: вся международная политика 1920–30-х была настроена на умиротворение, а не на войну[4]. Политика умиротворения привела сначала к разделу Чехословакии (Мюнхенское соглашение 1938 года), а затем — к нападению на Польшу 1 сентября 1939 года, что стало началом Второй мировой войны.

Версальский договор показал, что унизительный мир может быть опаснее самой войны. Вместо создания стабильного международного порядка он посеял семена реваншизма, которые проросли нацизмом и новой глобальной катастрофой.

Вторая мировая война

Sat, 28 Mar 2026 00:00:00 GMT

Вторая мировая война (1939--1945) — крупнейший вооружённый конфликт в истории человечества, унёсший жизни десятков миллионов людей и коренным образом изменивший политическую карту мира. Война началась не только с нападения нацистской Германии на Польшу 1 сентября 1939 года, но и с совместной агрессии Гитлера и Сталина — ведь за неделю до вторжения, 23 августа 1939 года, был подписан пакт Молотова-Риббентропа с секретным протоколом о разделе сфер влияния в Европе. 17 сентября СССР вошёл на территорию Польши с востока.

Предпосылки конфликта восходят ещё к Версальскому договору 1919 года, который наложил на Германию сокрушительные ограничения и репарации. Гиперинфляция 1920-х, экономический кризис и национальное унижение создали почву для прихода к власти Гитлера, который с 1935 года последовательно нарушал условия Версальского договора — при молчаливом согласии Великобритании и Франции, которые после ужасов Первой мировой войны не желали нового конфликта.

Отдельной трагической страницей войны стало массовое насилие над гражданским населением, в частности над женщинами на оккупированных территориях. По оценкам британского историка Энтони Бивора, масштабы этого явления при вступлении советских войск в Германию достигали миллионов жертв.

Финляндия оказалась в сложном положении: после нападения СССР в 1939 году она была вынуждена воевать на стороне Германии, но лишь ради возвращения собственных территорий, а не ради идеологии нацизма.

Примечательно, что на Нюрнбергском трибунале было осуждено лишь руководство нацистской Германии. Союзники Гитлера — Словакия, Венгрия и другие сателлитные государства — не отвечали перед международным судом за своё участие в войне. Это решение было продиктовано политическими обстоятельствами послевоенного устройства, а не правовой логикой.