Украинский — не диалект: словарь Гринченко

Миф о «диалекте»

Тезис, что украинский — не отдельный язык, а «наречие» или «испорченный» русский, веками обслуживал имперскую политику (от запретов языка до утверждений, что отдельной нации нет). Самый простой ответ на него — факт кодификации: наличие полного словаря литературного языка, составленного на основе живой речи народа.

«Словарь української мови»

Таким фактом стал четырёхтомный словарь под редакцией Гринченко, изданный в Киеве 1907–1909 годов (около 68 000 слов). Его материал десятилетиями собирала редакция журнала «Кіевская старина», а Гринченко — что показательно, не профессиональный филолог — составил его на пике своей деятельности, добавив около 20 000 собственных собранных слов и сотрудничая с языковедами, в частности с Агатангелом Крымским^[1][2]. Работа была кропотливой: карточки со словами обсуждали — что является украинским, а что нет. Словарь Гринченко и поныне остаётся первоисточником, к которому обращаются филологи^[2].

«Паспорт нации»

Стамбол образно называет словарь «паспортом нации». Логика прямая: словарь — это документ, который удостоверяет существование языка, а язык — основной выразитель нации. Если существует кодифицированный язык, существует и нация^[3]. Именно поэтому империя так последовательно атаковала украинский язык: подорвать язык — значит подорвать само существование отдельного народа.

Кодификация как нациестроительство

Стоит помнить контекст: тогда реальность украинского языка была не очевидной даже для многих самих украинцев. Приходилось убеждать, что украиноязычным может быть всё публичное пространство — или даже семья (семья Гринченко была редким примером полностью украиноязычной)^[4]. Ассимиляционное давление было огромным. Поэтому составление словаря было не только филологическим, но и нациестроительным трудом — фиксацией того, что язык, а значит и нация, реальны.

Империя пыталась запретить

Лучшее доказательство, что язык был реальным и опасным для империи, — то, с каким упорством его запрещали. Печально известный Валуевский циркуляр 1863 года закрыл украинские воскресные школы (в том числе те, что финансировала меценатка Елизавета Скоропадская-Милорадович) и фактически запретил украиноязычное книгопечатание^[5]. «Несуществующих диалектов» так не боятся.

Запрет обходили через Галицию, где под Австрией преследование было мягче. Скоропадская-Милорадович передала 100 000 австрийских гульденов и в 1863 году основала во Львове типографию имени Тараса Шевченко: там печатали украинские книги и переправляли их по всей Российской империи. На этой базе впоследствии возникло Научное общество имени Шевченко (НОШ, 1892) — неофициальная украинская академия наук^[6]. Национальное движение, по словам меценатки, «не имеет границ»: запрет с одной стороны границы компенсировался работой с другой.

Две империи — два режима для одного языка

Лучше всего искусственность запретов видна, когда сравнить, как с тем же украинским языком обращались две империи, между которыми оказались украинские земли после разделов Польши — Российская и Австрийская (с 1867 года — Австро-Венгерская). До середины XIX века в подроссийской Украине чисто языковых преследований почти не было — украинский просто считали «диалектом русского». А уже во второй половине XIX века начались прямые запреты: Валуевский циркуляр 1863 года и Эмский указ 1876 года фактически запретили книгопечатание на украинском^[12][15].

По другую сторону границы логика была противоположной. В Австрии украинский (тогда «русинский», «руський») сперва тоже недооценивали — считали едва ли не «диалектом польского», — и развивался он медленно, пока «Русская троица» (Маркиян Шашкевич, Иван Вагилевич, Яков Головацкий) не взялась творить из «сельского» говора полноценный литературный язык; их альманах «Русалка Днестровая» вышел в 1837 году. Во второй половине XIX века особых притеснений украинского языка в Австро-Венгрии не было^[13]. Это не случайность: декабрьская конституция 1867 года гарантировала в австрийской части империи равенство граждан, свободу слова, собраний и вероисповедания — и действовала вплоть до 1918-го. На этой почве в Галиции легально работали украинские институции: ещё после революции 1848 года возникла Главная Русская Рада во Львове, а под её влиянием — украиноязычная газета «Зоря Галицкая»^[16]. Цензура, конечно, существовала, но её граница была принципиально иной: «главное, чтобы ты не выступал против цесаря, — а дальше пиши, собственно, что хочешь»^[17].

Разница проступала даже в социальном устройстве. Крепостничество существовало в обеих империях, но в России оно было «ближе к рабству» — историк сравнивает его с положением чернокожих невольников в Америке, — тогда как в Австрии крестьяне имели больше прав, а само крепостничество отменили после революции 1848 года^[14]. То есть дело не в «испорченном диалекте»: тот же язык, который одна империя запрещала указами, по другую сторону границы спокойно кодифицировался и развивался в прессе и институциях. Запрет был политическим решением Петербурга, а не свойством языка.

Язык не «изобретают» — он развивается

Сам способ, которым ставят вопрос («когда и кто изобрёл украинский язык»), выдаёт непонимание того, как вообще устроен язык. В уличном диалоге Виталия Дрибныци собеседник формулирует это коротко: «Языки не изобретают, язык развивается — это живое явление, оно меняется в веках»^[7]. Это базовый тезис языкознания из школьного курса: язык развивается сам, у всех народов одинаково, так что версия, будто «украинцам язык изобрели», противоречит самим основам дисциплины^[8].

Доказательство зрелости языка — дата первого художественного произведения. Первое произведение на новом украинском литературном языке — «Энеида» Ивана Котляревского (1798); до неё уже существовали словари XVI–XVII веков, а позже и четырёхтомный словарь Гринченко. Появление полноценного произведения в конце XVIII века означает, что язык к тому времени был уже сформирован, а не «изобретён» позже^[9].

Не выдерживает критики и тезис о «диалекте»: по классификации языков украинский относится к индоевропейской семье, а в ней — к восточнославянской группе наряду с белорусским и русским. Это три равноправных языка одной группы, а не «язык и его наречие»^[10]. Показателен и хронологический аргумент: современный литературный русский — это язык Пушкина (а не более раннего Ломоносова), и Пушкин родился примерно тогда, когда «Энеида» уже выходила из печати. То есть украинский литературный язык возник не позже, чем современный русский^[11].

Что это значит

«Диалектами» не составляют четырёхтомных академических словарей, к которым через столетие обращаются языковеды. Словарь Гринченко — это материальное опровержение мифа: украинский язык был кодифицирован как полноценный литературный язык ещё в начале XX века. А вместе с языком задокументировано и то, что империя пыталась стереть, — отдельную нацию.