Культ «Великой Победы»

Победа как квазирелигия

Историческая политика — это использование прошлого государством: чтобы мобилизовать избирателя, оправдать внешнюю политику, выставить «исторические счета». С 2014 года история стала горячей темой международной политики, и Путин активно апеллирует к ней, чтобы оправдать имперскую экспансию^[1].

Самый яркий пример — российский культ Победы. Примаченко описывает его как милитарную квазирелигию: построенный в 2020 году главный собор вооружённых сил РФ имеет вместо библейской — цитату Суворова «Бог есть Победа», а против его освящения возражали даже священники^[2]. Логика культа проста: после Второй мировой «богом» советского пантеона стал Сталин; когда он умер, а Хрущёв не захотел занять это место, вакансию заполнила «Великая Победа» — новое божество.

Как конструировали сам праздник

Что культ Победы построен, а не возник естественно, видно уже из истории самого праздника. В советские времена 9 мая до 1965 года вообще не было выходным и не отмечалось парадами — это был обычный рабочий день^[16]. Как замечает Виталий Дрибныця, центральным советским праздником тогда было 7 ноября (день «Октябрьской революции»), но он постепенно терял популярность — и государству понадобился заменитель. Живая память ветеранов, которые и до того собирались 9 мая неформально, стала удобной основой: при Брежневе в 1965 году появились официальные парады на Красной площади, а день сделали нерабочим^[17]. То есть популярный «всенародный» праздник — это продукт позднесоветской исторической политики, а не непрерывная традиция с 1945 года.

Сюда же ложится и современная акция «Бессмертный полк». Дрибныця подчёркивает, что она появилась не случайно^[18] — и это действительно так, хотя конкретная атрибуция в видео неточна: «Бессмертный полк» — не брежневское изобретение, а инициатива журналистов Томска 2012 года, которую государство перехватило и превратило в масштабную управляемую акцию уже в 2015-м. Суть от этого не меняется: и парады, и «полк» — сконструированные инструменты, а не органическая народная память.

А зачем современной России так цепляться именно за 9 мая, Дрибныця объясняет через нациестроительство. Становление нации обычно идёт вокруг объединяющих мифов (украинская нация, скажем, сплачивается вокруг мифа о казачестве). Российская же нация, по его наблюдению, до сих пор не сформирована как политическая — она складывалась как имперская, без выраженного национального ядра, поэтому вынуждена цепляться за внешние мифы, и таким мифом стало 9 мая. Вторая функция — подготовка к агрессии: взяв на себя роль «победителей», Россия выводит из неё якобы право делать что угодно с соседними народами^[19].

Путину нужны «нацисты»

Отсюда — прямая линия к войне. Путин стремится стать «новым Сталиным», но чтобы взойти на этот олимп, нужно победить «мифических нацистов». Где их взять? Их «нашли» в Украине — и так появилось оправдание вторжения^[3].

Важна и природа этого культа. Это культ смерти, выстроенный вокруг братских могил: в России человек — ресурс, как нефть или газ, который государство мобилизует для своих нужд. Показателен контраст: немцы идентифицировали и хоронили своих павших поимённо, а советская традиция оставила безымянные братские могилы^[3]. То же отношение к собственным солдатам видно и в нынешней войне.

Машина исторической политики — и честность к собственным мифам

Историческая политика работает на трёх уровнях: публичном (музеи), дидактическом (школьные учебники) и аналитическом (научная история). Первые два — прямые инструменты государства^[4].

Здесь стоит подчеркнуть принципиальное: настоящий историк опровергает мифы независимо от их происхождения. Российские мифы отрицают само существование украинской идентичности, языка и истории. Но Примаченко честно отмечает, что бывают и национальные украинские мифы — например, легенда о «расстрелянных кобзарях», которая не имеет архивного подтверждения, хотя и живёт в фольклоре как ответ на реальный террор Голодомора^[5]. Опровержение мифов — профессия, а не избирательное оружие.

Догматы, ритуалы, иконы

Как выглядит этот культ вблизи, подробно показывает историк Игорь Щупак. Подобно любой религии, «Великая Отечественная война» опирается на догматы — «факты», которые принимают на веру, а попытки опровержения наталкиваются на агрессию. Среди них — Зоя Космодемьянская, пионеры-герои и хрестоматийные «28 панфиловцев»: миф о 28 героях, якобы остановивших немецкие танки под Москвой, исторически такой же выдуманный, как мифологизированные «битвы» Александра Невского^[7].

Догматы обрастают ритуалами-фетишами. Георгиевская лента (на самом деле советская гвардейская) используется уже не для памяти, а для пропаганды новой войны — её лепят на водку, конфеты, маникюр, даже на немецкий Mercedes. «Бессмертный полк» тоже сделан цинично: портреты покупают в супермаркете накануне 9 мая, а после акции выбрасывают^[8].

А религиозные образы культа — буквальные: икона для присяги российских десантников изображает Сталина в роли Иисуса в окружении «апостолов». Это «победобесие» проникало и в Украину: в 2016 году, уже после начала войны, в киевском метро «Арсенальная» женщина в советской форме с такой иконой пропагандировала «русский мир»^[9].

«Великая Отечественная»: термин, скрывающий 1939 год

Сам культ держится на подмене названия. Автор проекта Vox Veritatis Виталий Дрибныця в радиоинтервью выделяет три сквозных российских мифа о войне: что «Великая Отечественная война» — это отдельная война от Второй мировой; что в 1939–1941 годах СССР не совершал никакой агрессии в Восточной Европе; и что во Второй мировой победил исключительно СССР^[10]. Первый миф существует не случайно: отсчёт от 22 июня 1941 года маскирует то, что Вторая мировая началась 1 сентября 1939 года нападением Германии на Польшу — а 17 сентября в Польшу вошла и Красная армия. Великобритания и Франция объявили войну Германии уже 3 сентября 1939 года: «Великая Отечественная» выносит за скобки почти два года, когда СССР был не жертвой, а соучастником передела Европы^[11].

Это не метафора. СССР и Третий рейх совместно разделили Польшу по пакту Молотова — Риббентропа, провели совместный парад в Бресте (с советской стороны — комбриг Семён Кривошеин), а Сталин в телеграмме Гитлеру в конце сентября 1939 года писал о «дружбе, скреплённой кровью». Дальше были Бессарабия, Северная Буковина и аннексия стран Балтии — то, что Дрибныця называет «обычным разделом Европы между двумя хищниками»^[12]. Термин «Великая Отечественная» нужен культу именно потому, что стирает этот период и превращает агрессора в освободителя — подробнее о самом пакте см. «Пакт Молотова–Риббентропа».

Что это не случайная речевая привычка, а сконструированный концепт, видно из того, как по-разному развивалось название по две стороны границы. В интервью «Интеру» Дрибныця, сам преподававший историю с 1991 года, прослеживает эволюцию украинских учебников: сперва, до первых собственно украинских изданий 1992–95 годов, пользовались советскими, где господствовала «Великая Отечественная»; потом постепенно перешли к концепции Второй мировой, в которой «Великая Отечественная» — лишь часть; были попытки назвать её «немецко-советской войной», а ныне утвердился европейский взгляд на Вторую мировую в целом^[20]. В России же произошло обратное: попытки 1990-х отойти от советского концепта закончились ничем, и там вернулись к версии, что «Великая Отечественная» — отдельная война, где СССР лишь оборонялся, а оккупацию Восточной Европы 1939–41 годов полностью оправдывают^[21]. Сам концепт, подчёркивает Дрибныця, изначально придумали именно для того, чтобы перебить в массовом сознании факт совместного с Гитлером старта войны.

Власовская лента под флагом Победы

Та же логика «соединения несоединимого» проступает в главном фетише культа — георгиевской ленте. Кроме того, что она выдаёт себя за старую имперскую (а на деле является советской гвардейской), Дрибныця указывает на ещё более острое противоречие: чёрно-оранжевая лента была символом армии Власова — коллаборационистских формирований, воевавших на стороне вермахта, которых советская армия старалась даже в плен не брать, а уничтожать как предателей на месте. В итоге современная Россия соединила в одном ритуале культ красного флага Победы и символику тех самых коллаборантов, против которых якобы воевала^[22]. Когда на это указать русским, замечает Дрибныця, они упорно не хотят даже слышать и убеждают себя, что лента «из Первой мировой». Это соединение несовместимого — характерная черта современного рашизма: культ победы над нацизмом спокойно уживается с возрождением коллаборантской символики.

«Второй фронт»: ещё один советский фрейм

Тот же принцип — название, переписывающее реальность, — работает и в мифе о «Втором фронте». В советской (и нынешней российской) историографии «вторым» называют высадку союзников в Нормандии 6 июня 1944 года, будто до неё Запад не воевал. Но Великобритания — участник войны с сентября 1939 года, и ни в одной англо-американской историографии Нормандию «вторым фронтом» не называют: это сугубо советский термин^[13]. Логика проста: вслед за Сталиным «первым фронтом» считали лишь советско-немецкий, а боевые действия в Северной Африке, Италии, на Тихом океане и в Атлантике для Сталина фронтами не были — поэтому открытие Нормандии подавали как его личную заслугу, что он наконец «дожал» союзников^[14].

Масштаб западных операций это опровергает. Высадка в Сицилии (операция «Хаски», 10 июля 1943 года) была по численности десанта первого дня даже больше Нормандии — около 180 тысяч против 156 тысяч (Дрибныця осторожно оценивает сицилийский десант примерно в 150 тысяч). Итальянская кампания устранила режим Муссолини и оттянула немецкие дивизии с других театров^[15]. Вывод историка прямой: Вторую мировую выиграла антигитлеровская коалиция, а не «исключительно СССР», — и этот факт прямо разрушает краеугольный камень культа «Великой Победы». Контекст самой войны — в статье «Вторая мировая война».

Что это значит

Культ «Великой Победы» — не память, а политическая технология: он делает прошлое топливом для нынешней войны. Симптоматично, что Украина в 2023 году отменила советское «9 мая» и вернулась к европейской традиции — Дню памяти 8 мая^[6]: отказ от культа победы в пользу памяти о жертвах — это и есть граница между инструментализацией истории и уважением к ней.