«Измена» Мазепы: разбор мифа

Миф

Самый распространённый тезис: Мазепа «предал свою страну», предал Петра I, перейдя во время Северной войны на сторону шведского короля Карла XII^[1]. В таком изложении это личная измена присяге — и именно на этом строится клеймо «Мазепа-изменник», закреплённое ещё российской имперской традицией (анафема 1708 года).

Первая поправка: «измену» пересматривают сами российские историки

Парадокс в том, что односторонность этого нарратива опровергает не только украинская сторона. Российский историк Татьяна Таирова-Яковлева (Санкт-Петербургский университет) в монографии «Иван Мазепа и Российская империя. История „предательства“» (2011) на основе российских архивных документов показывает, что история «измены» куда сложнее пропагандистского клише^[2]. Когда тезис пересматривает историк с «обвиняющей» стороны, сводить всё к моральной измене уже не выходит.

Вторая поправка: отношения были договорными

Ключевое, что обходит миф, — Гетманщина не была безусловной собственностью московского царя. Её отношения с Москвой регулировались серией договоров («статей»), начиная с Переяславских 1654 года. Действующими на время Мазепы были Коломакские статьи 1687 года, заключённые при его избрании гетманом в период регентства царевны Софьи^[3].

Здесь нужна точность: Коломакские статьи декларативно подтверждали казацкие права, но одновременно ограничивали политические права гетмана — то есть были очередным шагом Москвы к сужению автономии, а не её гарантией. Именно это и важно: отношения имели договорную форму, которую московская сторона последовательно переписывала в свою пользу. «Измена» в отношениях, где одна сторона годами размывает условия, — понятие как минимум двустороннее.

Важно и то, что сторона этих договоров была полноценным государством, а не бесформенной окраиной. Как подчёркивает Таирова-Яковлева, Гетманщина обладала всеми обязательными признаками государства: границами, административной и отдельной судебной системой, налогами и армией — и всё это сохранялось вплоть до конца XVIII века^[12]. Другое дело, что полной независимости этому государству недоставало из-за проблемы легитимности: в тогдашней Европе суверена должен был кто-то «короновать» (например, Папа Римский), а самопровозглашённую отдельность надо было чем-то обосновать. Поэтому Богдан Хмельницкий апеллировал к временам Владимира и Руси, разыскивая исторические корни своего государства, — а геополитически Украина, зажатая между тремя большими соседями (Речью Посполитой, Московией, Османской империей), вынуждена была искать союз, чтобы устоять^[13]. Союз с Москвой был одним из таких вариантов — а не актом вассальной преданности персоне царя.

Третья поправка: кому Мазепа был должен присягу

Миф предполагает, что Мазепа лично принадлежал Петру I. На деле его государством было Войско Запорожское (Гетманщина), действовавшее в рамках заключённых статей^[5]. Непосредственным толчком к разрыву стал отказ Петра I защищать Украину от шведов (известный эпизод, когда царь ответил, что не может дать даже нескольких воинов) и опасность, что статус Украины станет разменной монетой в большой политике — вплоть до опасений, что её отдадут союзнику, королю Речи Посполитой^[4]. В рамках договорной логики поступок Мазепы был не изменой стране, а попыткой сохранить её субъектность.

На прямой вопрос «кто кого предал» Таирова-Яковлева отвечает однозначно: Пётр предал Мазепу. Все договорённости, существовавшие с Украиной, были нарушены — причём нарушены первыми именно московской стороной. Пётр взял курс на централизованную систему, опираясь на новых советников (прежде всего Меншикова), ломал экономические отношения и, по сути, пытался уничтожить Гетманщину как отдельное государство^[14]. Когда ведущая исследовательница Мазепы с «обвиняющей» стороны формулирует это так прямо, тезис о единичной «измене» гетмана окончательно теряет опору: разрыв произошёл потому, что сеньор разрушил условия, на которых держался союз.

Четвёртая поправка: «измена» опиралась на незаконную анафему

Само клеймо держалось не только на политике, но и на церковном акте — анафеме 1708 года. Но и она была нарушением церковных правил. Анафему в церкви может налагать только духовное лицо и только на духовное лицо; светского человека анафема не касается. Мазепу — гетмана, мирянина — предали анафеме только по прямому приказу Петра I, вопреки церковным законам^[6]. То есть инструмент, которым освящали «измену», сам был применён незаконно и сугубо по политической воле царя.

Пятая поправка: право вассала сменить сеньора

Самое важное, что разрушает моральную рамку «измены», — это правовой контекст эпохи. В тогдашней Европе действовала вассально-сеньориальная «лестница» с чётко прописанными взаимными обязанностями. Ключевое правило: если сеньор не заботится о своём вассале — прежде всего не защищает его, — вассал имеет полное право перейти под власть другого сеньора. Это признанное право, а не нарушение^[7].

Именно так сложилась ситуация 1708 года: когда Мазепа попросил у Петра I помощи для обороны Украины от шведов, царь отказал — и это и стало причиной перехода гетмана от сеньора по имени Пётр к сеньору по имени Карл^[7]. В логике феодального права это реализация права, а не слом присяги.

Этот конфликт уходил корнями ещё к Переяславской раде 1654 года, где столкнулись два понимания договора. Европейское (на которое ориентировались украинцы) — договор равных сторон. Московское — договор как «служение», где царь всегда выше. Показательный эпизод: на раде боярин Бутурлин отказался принести взаимную присягу от имени царя — мол, московский самодержец присяги никому не приносит, присягать может только украинская сторона^[8]. Уже тогда отношения строились как неравные — и позднее Москва последовательно толковала их в свою пользу.

«Мазепинство» как кремлёвская идеологема

Клеймо «изменника» не осталось в XVIII веке — оно превратилось в устойчивую идеологему, пережившую и Российскую империю, и СССР. В диалоге двух историков, Александра Набоки и Виталия Дрибныци, её генеалогия изложена сжато: Пётр I лично обиделся на Мазепу, эту обиду церковно «благословил» Феофан Прокопович — и из этого выросло «мазепинство» как ярлык в российской идеологии, то есть антиукраинский ирредентизм: убеждение, что украинские земли «испокон веков» российские, а значит, никто, кроме Москвы, не имеет права на них претендовать^[9].

Парадоксально, но украинская элита долго не воспринимала империю как чужую. По наблюдению Таировой-Яковлевой, украинцы немало сделали для её строительства и поначалу считали, что создают собственную империю, будучи её влиятельной частью. Разочарование пришло позже — когда отношение к ним изменилось; именно из этой обиды появилась анонимная «История русов» (рубеж XVIII–XIX веков) — памфлет обиженной казацкой старшины, отстаивавший отдельность и права «малороссов»^[15]. То есть даже память о Мазепе как о «своём» жила в среде, которую Москва только что интегрировала, — и «изменником» его сделала уже имперская идеология, а не современники.

Фигура Прокоповича здесь не случайна. До 1709 года он был апологетом Мазепы — посвятил гетману свою драму «Владимир» и восхвалял его в проповедях; но после Полтавской битвы (8 июля 1709-го) резко перешёл на сторону царя и уже 24 июля произнёс проповедь, где заклеймил гетмана и его сторонников как изменников, подав союз с Карлом XII как «иудину измену» православия и царской власти. Впоследствии именно Прокопович стал главным идеологом петровских реформ. То есть «анафема Мазепе» с самого начала была не богословским приговором, а политическим инструментом, обслуживавшим тот же проект интеграции украинской церковной элиты в империю.

Дальнейшая «горячность» Москвы именно к украинской теме — не случайная эмоция, а структурная черта. Российский ирредентизм, замечают собеседники, радикальнее польского или финского: отделение Финляндии Москва в своё время пережила спокойно, а на украинскую субъектность реагирует «как бык на красное». Корень — тот же, что и в мифе об «искусственной нации»: ещё с середины XIX века империя не может признать украинцев отдельным народом с собственной историей, и эта установка «сидит» в ней больше ста лет^[10]. В этой рамке и «измена» Мазепы, и позднейшая «измена» Бандеры — явления одного порядка: любая попытка украинской самостоятельности автоматически квалифицируется как «измена» Москве.

Обратная сторона этой логики обнажает двойной стандарт. Сама Россия, столь ревностно оберегающая «свой» ирредентизм, отказывает в нём собственным коренным народам: по наблюдению Дрибныци, татары, башкиры, якуты, дагестанцы настолько русифицированы, что никакого движения к самоопределению не видно — и не случайно: в современной РФ нет ни одной школы с национальным языком обучения с 1-го по 10–11 класс, родной язык теплится разве что в семьях и малых сёлах, а большие города русифицированы полностью^[11]. Показательный контраст: даже в советской Украине украинские школы вопреки давлению существовали — и именно это помогло сохранить национальную идентичность, которую «мазепинство» в российском лексиконе до сих пор подаёт как «измену»^[11]. Иначе говоря, клише «Мазепа-изменник» — не историческая оценка события 1708 года, а элемент живой доктрины, отказывающей украинцам в праве быть собой.

Итог

«Мазепа-изменник» — это оценка с одной, имперской перспективы, выдающая договорный конфликт за моральное преступление одного человека. Если держать в поле зрения обе стороны — серию статей, которые Москва сужала, отказ защищать Гетманщину и пересмотр «измены» даже российской историографией, — клише распадается. Остаётся не измена, а разрыв договорённостей, ответственность за который как минимум обоюдная.