Самоуправляемая Украина Речи Посполитой

Самоуправление вместо пирамиды

По исследованиям историка Натальи Старченко, Речь Посполитая не имела привычной нам чиновничьей вертикали. Уряды (должности) считались актом служения сообществу: за них не платили зарплаты, а судьи на местах были выборными. Порядок обеспечивали самоуправляемые единицы, а не государственная монополия на насилие^[1].

Именно поэтому историки XIX века, мерившие прошлое этатистскими лекалами своей эпохи, ошибочно видели здесь «сплошную анархию». На самом деле это было общество, построенное на принципах самоуправления — магдебургское право в городах, шляхетское самоуправление на местах^[1].

Верховенство права: Литовский статут

Правовой каркас давал локальную автономию. Украинские воеводства — Киевское, Волынское, Брацлавское, а впоследствии и Черниговское — судились Вторым Литовским статутом. Люблинский привилей 1569 года прямо запрещал менять этот статут иначе, чем по инициативе самих жителей воеводств^[2]. Местное сообщество само принимало законы, действовавшие в его пределах.

«Ничего о нас без нас»

Король был ограничен правом. Конституция 1505 года «Nihil novi» закрепила, что ни одно решение не может быть принято без согласия сейма — принцип «ничего нового о нас без нас»^[3]. Каждое воеводство вело себя как отдельная республика (именно так и переводится «Речь Посполитая»). Старченко прямо проводит линию к современному лозунгу «ничего об Украине без Украины» — это не новация, а преемственность традиции^[3].

То, что мы сегодня считаем «копилкой демократии» — неприкосновенность личности и имущества, — тоже было достижением этой политической культуры, впоследствии распространённым на всех граждан^[4].

Даже пресловутое liberum veto не было изначально инструментом анархии, каким его часто представляют. Введённое в начале XVI века, оно фактически не применялось до середины XVII-го — почти полтора столетия служило поиску компромисса и защите меньшинства от диктата большинства: культуре согласия, а не параличу^[8]. А сами шляхетские привилегии Старченко прямо приравнивает к Великой хартии вольностей: защита личности и частной собственности — именно отсюда, по её мнению, происходит украинский индивидуализм, которого недоставало Московскому княжеству^[9].

Важно и то, что это не была власть узкой касты. Шляхта в Речи Посполитой составляла едва ли не наибольшую в Европе долю населения — от 5–10 до 20–25 процентов в разных регионах — и не была однородной массой «феодалов»: рядом с магнатами существовала мелкая шляхта, иногда беднее крестьянина, но равная в правах. Да и крестьяне не были бесправны: судебные книги фиксируют случаи, когда крестьяне судятся с паном за лишний налог, за собственный счёт шлют депутацию к королю — и выигрывают дело^[10]. Это картина общества с работающим правом, а не «дикого феодализма».

Не Московия: служба другому ≠ измена

Самый острый контраст — с Московией. Привилей Казимира 1447 года гарантировал шляхте неприкосновенность личности и имущества, право наследовать землю (в том числе и дочерям) и право выезжать за пределы страны — даже на службу другому правителю. И такая служба не считалась изменой^[5]. В Московском княжестве отъезд на службу к другому правителю был тяжким преступлением — разница в самой природе власти: договорная, ограниченная правом — против самодержавной.

Русская нация: отдельная субъектность, а не «часть Польши»

Кремлёвский нарратив присваивает слово «русский» Москве, а Речь Посполитую изображает как простую «Польшу». На самом деле Речь Посполитая была страной многих народов, а русины-украинцы имели в ней отдельную субъектность. Русская шляхта Польского королевства не растворилась в польской — она всегда сохраняла свою русинскую принадлежность; юрист Якуб Пшилуский ещё в 1553 году в своде прав отдельно выделял «русское княжество» (три воеводства), за которым, как все понимали, стояла собственная государственная традиция^[11].

Это не была этническая замкнутость, а скорее двойная идентичность. Этнический поляк и католик Станислав Ориховский говорил о себе: «Я русин и горжусь этим». Даже в середине XVI века люди помнили, что происходят из древней Руси, принявшей христианство из Константинополя^[12]. А нация, напоминает Старченко, держится именно на памяти об общем прошлом: «русский народ» конструировал себя через старую Русь и князей — потомков Владимира Великого, черпая из этого символическую силу. Поэтому выражение «русское государство» было в Речи Посполитой вполне ходовым: за украинскими воеводствами признавали государственную традицию, которую никто и не оспаривал^[13].

Ярче всего это сформулировал киевский воевода Адам Кисель в речи 1641 года: «Мы пришли не к государству, а с государством, и пришли не к народу, а с народом». Кисель подчёркивал, что Речь Посполитая — это республика трёх народов (поляков, литовцев и русинов), и если права русинов нарушать и не восстанавливать, она превратится в «симулякр»^[14].

Что эта автономия была реальной, невольно свидетельствуют сами имперские чиновники. Гетманщину построили на основе речьпосполитской правовой культуры: казаки ещё в XVIII веке судились Литовским статутом — вещь абсолютно невозможная в Российской империи. А записка Григория Теплова «О непорядках в Малороссии» (1762) с раздражением признаёт главное: «беда» малороссов в том, что они имеют собственные права, дающие им «мнимую свободу» и отличающие от других, кто покорился монаршей власти^[15]. Враждебный свидетель подтверждает то, что отрицает пропаганда: украинская автономия и отдельное право существовали в действительности.

Что такое раннемодерное государство

Чтобы увидеть, что казацкое государство было полноценным раннемодерным государством, стоит иметь линейку. Историк Алексей Сокирко в статье для Украинского исторического журнала выписал шесть критериев «идеального типа» раннемодерного государства. Первые три: суверенная власть правителя и политической элиты над территорией (государство одновременно территориальное и династическое, где на короля влияет элита); наличие устойчивых институтов, опирающихся и на публичные механизмы, и на частные связи; сложно структурированные институты управления и права^[19]. Остальные: монополия на насилие, которой владело не только государство, но и местные ячейки; представительные институты (сеймы и сеймики); и постепенная секуляризация — подчинение церкви светской власти^[20].

Само это государство эволюционировало: от fiscal-military state (фискально-военного государства, порождённого долгими войнами эпохи Военной революции) до well-ordered state — «упорядоченного государства» с новой политической философией, которая впервые отделила личность правителя от государства как такового. Носителем суверенитета стал политический народ — сословие, наделённое правом влиять на политику^[21]. По всем этим признакам украинские земли Речи Посполитой и Гетманщина были не «окраиной без государства», а участниками общеевропейского государственного строительства.

Казацкий вариант Речи Посполитой

Эта традиция не исчезла с казацкой революцией — она её продолжила. По исследованиям историка Виктора Горобца, само казачество не было однородным: до середины XVII века различали запорожское (низовое), городовое и реестровое казачество (принятое Речью Посполитой на государственную службу за жалованье и привилегии), причём низовое держалось реципрокных — взаимных — отношений, а государственное редистрибутивных^[6].

Самое важное: казацкое государство — Гетманщина — было по сути «казацким вариантом Речи Посполитой». Казацкая старшина генетически была продуктом речьпосполитской демократии, а раннемодерные государства ещё не были централизованными. Поэтому когда Богдан Хмельницкий в 1657 году попытался ввести наследственную передачу власти сыну Юрию, это противоречило самой политической культуре старшины. Москва же видела иную — самодержавную — модель: посол Бутурлин откровенно писал, что по смерти гетмана будет «всё так, как ты пожелаешь, государь»^[7]. То же столкновение договорного и самодержавного начал, что и в Переяславе 1654 года.

Стоит развеять и популярный миф о «вольных и равных казаках». Казачество было глубоко сословным и неоднородным — сложной мозаикой рангов (рядовые казаки, значковые, бунчуковые, знатные товарищи), а не братством равных. Впрочем, в этом нет ничего «недоразвитого»: сословное общество было нормой для всей Европы до Великой французской революции, где каждое сословие имело свой набор прав и обязанностей. Казацкая революция середины XVII века даже обновила это сословие, введя в него мелкую, «замковую» шляхту с её военным и политическим опытом^[16].

Но главной приметой казацкого устройства была выборность. Казаки считали, что выборными должны быть все уряды — и гетман, и полковники, и сотники, — в отличие от Речи Посполитой, где административные должности назначал король. Логику объяснил гетман Даниил Апостол: избранный полковник чувствует ответственность перед товариществом, а назначенный — нет. Эту выборность закрепляли как «традицию» в соглашениях — от Куруковского 1625 года до пунктов в отношениях с Москвой после 1654-го^[17]. При этом Гетманщина не была монолитом: между полками существовали разительные различия — на севере (Стародубщина, Черниговщина) власть де-факто становилась наследственной (род Забелы держал сотничество около 130 лет, до 1782-го), а на юге, в Полтавском полку, продолжались постоянные выборы^[18].

Вершиной этой договорной традиции стала Конституция Филиппа Орлика 1710 года — первый письменный договор казацкой старшины с казаками. Её история хорошо показывает, чем была раннемодерная «конституция». Документ сохранился в двух редакциях: в латинской есть слово Constitution, а в церковнославянской самого слова «конституция» нет. Потому что «конституциями» тогда называли не основной закон в современном смысле, а договорённости — прежде всего между королём и шляхтой^[22]. Поэтому называть её «первой конституцией Украины» — скорее осовременивание: сам документ фактически не вступил в действие (Орлик лишь короткое время контролировал небольшую часть Правобережья), а первая конституция в современном понимании появилась в Украине в 1918 году^[23]. Но как памятник договорной, ограниченной правом власти Конституция Орлика — прямое продолжение той же речьпосполитско-казацкой традиции, а не московского самодержавия.

Что это значит

Украинская политическая традиция — это не «подарок» империи, а собственное наследие европейского образца: самоуправление, выборность, верховенство права, представительство. Она старше Российской империи и принципиально от неё отлична. Понимать это важно, потому что именно эту преемственность — от «ничего о нас без нас» 1505 года до «ничего об Украине без Украины» сегодня — кремлёвский нарратив и пытается стереть.