Российско-украинская война 2014

Начало агрессии

Российская агрессия против Украины началась в 2014 году, несмотря на то что нейтральный статус страны был закреплён в её законодательстве. В августе 2014 года произошло вторжение диверсионно-разведывательных и ротно-батальонных групп российской армии на территорию Украины.

Крым: «референдум» или оккупация

Стержневой миф этой войны — будто Крым «сам выбрал» Россию на референдуме. Факты говорят иное. Аннексия Крыма незаконна — это не оценка одной из сторон, а квалификация Генеральной Ассамблеи ООН (резолюция 68/262 от 27 марта 2014 года), а сама оккупация началась в ночь с 26 на 27 февраля 2014-го^[6]. Никакого референдума по международному праву не проводилось: то, что устроили под военной оккупацией 16 марта 2014 года, — это опрос, который, по словам автора, «можно провести и у себя в подъезде». А ссылка на то, что «жители рады», ничего не доказывает: в условиях оккупации человек не говорит свободно — за сказанное иначе можно потерять всё, как в своё время крымские татары^[7].

Не выдерживает критики и тезис «Украина сама отдала Крым, потому что не воевала». Причина была не в «нежелании», а в обстоятельствах: в начале 2014 года не хватало руководства и чётких приказов (с мест шли указания «не стрелять, ещё не разобрались»), украинский гарнизон в Крыму насчитывал менее 10 тысяч — преимущественно местных призывников, часть которых перешла на сторону РФ, — против примерно 20 тысяч российских военных в Севастополе и «зелёных человечков»^[8]. Полномасштабный бой в городах стоил бы огромных жертв среди гражданских, поэтому войска вывели именно чтобы этого не допустить. Вынужденное отступление — не согласие.

Геополитический предлог — и его абсурдность

Один из основных российских тезисов — будто «геополитическое противостояние США и России» автоматически оправдывает военные действия на территории третьей страны^[1]. В видеодиспуте Дрибныця задаёт очевидный вопрос: если это действительно спор между Москвой и Вашингтоном, почему он должен «разбираться» именно на территории Украины? Этот вопрос не получает никакого содержательного ответа^[2].

Проект «Новороссия»

Владимир Путин пытался реализовать проект «Новороссия» — искусственное объединение юго-восточных регионов Украины в квазигосударственное образование под контролем Кремля. Реальной попыткой стали «народные республики»: Харьковская, Запорожская, Одесская. Ни одна из них не удержалась — местное население не поддержало проект, и за пределы ОРДЛО «Новороссия» так и не вышла. В видео Дрибныця прямо называет это провалом^[3].

«Русский Донбасс» — анахронизм

Отдельный стержень оправданий — будто Донбасс «испокон веков русский». Это анахронизм сразу в двух измерениях. Во-первых, само название «Донбасс» — промышленное, а не этническое: это Донецкий угольно-промышленный бассейн, начавший формироваться лишь в начале XIX века^[12]. Как уточняет историк Надежда Темирова, сам термин появился в первой трети XIX века — его ввёл горный инженер Евграф Ковалевский (к слову, с украинскими корнями) как сокращение от «Донецкий каменноугольный бассейн»^[16]. То есть это геолого-промышленная категория, а не название «исконно русской земли».

А сам индустриальный Донбасс был международным проектом. Первые залежи в промышленных масштабах начали разрабатывать лишь во второй половине XIX века: в 1869 году валлиец Джон Юз основал металлургический завод и посёлок Юзовку — нынешний Донецк. К 1900 году в пределах Донецкой и Луганской областей работало уже 13 металлургических заводов, а Донбасс давал свыше 90% общероссийской добычи угля^[19]. Индустриальный Донбасс, на который опирается образ «русского Донбасса», возник в конце XIX века как международный промышленный проект в составе империи — а не как «исконно русская» земля.

Во-вторых, до XIX века устойчивых границ здесь просто не было. Южным рубежом Московского царства в XVII веке была Белгородская засечная черта (возводившаяся с 1630-х годов) — оборонительная полоса против набегов Крымского ханства; Белгород был самой южной линией Московии^[13]. Степь за ней была ничейной, никому толком не подконтрольной территорией: туда доходили и казацкие сабли, но «русской» она от этого не становилась^[14]. Во времена Богдана Хмельницкого (с 1648 года) сюда доходили казацкие зимовники; а принадлежность села определялась не линией на карте, а тем, кому оно платило дань — гетману или московскому царю^[15]. Границы в современном понимании — с пограничниками и колючей проволокой — начали формироваться лишь в XIX веке^[14]. Так что проецировать нынешние этнополитические категории на XVII век — методологическая подмена, на которой и держится миф.

В-третьих, заселяли эту степь не «русские вообще», а прежде всего казаки. Как показывает Темирова, крепостная Московия не имела свободного населения для опасного пограничья, поэтому на сторожевую службу брали казаков; именно казаки с семьями строили и заселяли первые города-крепости на севере региона (в частности, нынешний Славянск, 1676 год), охранявшие соляные промыслы^[17]. Ещё показательнее южная часть: до разрушения Запорожской Сечи в 1775 году приазовские земли относились к Кальмиусской паланке Войска Запорожского — административной единице казацкого государства. И лишь после упразднения паланки, в 1779 году, сюда привели около 30 тысяч выселенных из Крыма греков, а в первой четверти XIX века регион охватила немецкая (меннонитская) колонизация — всё это уже в рамках имперской политики замещения населения, а не «исконной русскости»^[18]. Иначе говоря, до прихода империи Донбасс был казацкой степью, а не «русской землёй».

Контекст военной теории

В видеодиспуте автор опирается на классика военной теории — прусского генерала Карла фон Клаузевица (XIX век). Один из ключевых принципов Клаузевица: агрессор всегда представляет себя миролюбивым. Это не риторический приём, а функциональное требование. Агрессору выгодно, чтобы жертва не оказывала вооружённого сопротивления — поэтому он всегда призывает «договориться», «остановить кровопролитие», «найти компромисс» — на своих условиях.

Этот принцип помогает правильно интерпретировать кремлёвские призывы к «миру» в Украине начиная с 2014 года: это не поиск компромисса, а тактический ход для закрепления уже захваченных территорий.

«Войны нет — есть мобилизация»

Производный от этого приём отрицания — тезис «у вас нет войны, у вас есть мобилизация». В видеодиспуте автор показывает его несостоятельность: мобилизация — один из элементов войны, и то обстоятельство, что войну формально не объявили, ничего не меняет^[4]. Это подтверждает и история самой России. За последние сто лет она объявляла мобилизацию трижды: в 1914 году, с чего началась Первая мировая война; в 1941-м, когда Сталин объявил мобилизацию против Германии (советская «Великая Отечественная»); и в 2022-м. Первые два раза обернулись мировыми войнами^[5].

Почему Россия напала: реваншизм, а не НАТО

Отдельный вопрос — подлинная причина вторжения. По анализу историка Сергея Громенко, это не «расширение НАТО», а имперский реваншизм — реванш за поражения 1990-х, когда Россия не смогла отобрать Крым лишь из-за внутренних неурядиц (конституционный кризис 1993 года, война в Чечне)^[11]. Моделью стала российско-грузинская война 2008 года: захватив Южную Осетию и Абхазию, Россия, несмотря на экономический провал, политически сплотилась, а рейтинги Путина взлетели; ту же схему повторили для Крыма в 2014-м, планы по которому существовали как минимум с 2008 года^[9].

Отсюда и важный вывод: это не только война Путина. По опросам, 60–67 % россиян её поддерживают и считают, что ведут войну с Западом, а Украину не воспринимают как субъект; меньшинство (около 15–25 %) требует продолжения как «священной войны»^[10]. Личная ответственность Путина бесспорна, но сводить всё лишь к нему — ошибочно: имперская власть веками мешала России дозреть до политической нации, и современная Россия, по Громенко, напоминает побеждённую, но не переосмыслившую себя Германию после Первой мировой войны^[11].

Почему именно Крым: травма российского сознания

Отдельно Громенко объясняет, почему реваншизм фиксируется именно на Крыме. Причина не только военная или экономическая, но и «травматическая». Без Крыма в российской истории де-факто нет античности и раннего средневековья — остаётся глубокая периферия. Вся «великая» древняя история — эллинские полисы, римско-византийское наследие — географически сосредоточена в Крыму, а не в коренной России. Поэтому всякий раз, когда Россия овладевает Крымом — в конце XVIII века, в начале XX или теперь в XXI, — это «греет» национальную гордость «великого русского»^[20].

К этому добавляется миф о Севастополе. Последние полтора столетия город подают как «город русской славы», хотя исторически русские потерпели там тяжёлые поражения — и в Крымскую войну, и во Вторую мировую. Громенко называет это парадоксом коллективной психиатрии: реальные поражения миф не разрушают, а напротив питают^[21]. То есть Крым нужен Кремлю не как территория, а как символический фундамент имперской идентичности — отсюда и немедленность аннексии 2014 года.

Показательно, что стратегическую неотделимость Крыма от Украины осознавали и сами украинские государственные деятели — задолго до 2014 года. Гетман Павел Скоропадский ещё в 1919-м писал, что Украина не может существовать без Крыма: это «туловище без ног», ведь кто бы ни владел полуостровом, он будет угрожать Украине и в Приазовье, и в Одессе, а полноценно развивать юг без украинского Крыма невозможно^[22]. Переговоры правительства Скоропадского с крымским и кубанским краями 1918 года — отдельный сюжет, которому Громенко посвятил монографию.

Что это значит для истории

Российско-украинская война 2014 года стала первой с 1945 года попыткой силового передела границ в Европе. Её полномасштабное продолжение в 2022 году подтвердило, что проект «Новороссия» не исчез, а временно отложился.